1
0Он медленно, почти лениво стёр с щеки невидимый след от удара.
— Принимаю ваш вызов, поручик, — его голос был абсолютно спокойным. Он не был зол. Он принимал неизбежное.
— Господа, прошу вас! — Бестужев попытался вмешаться, его лицо стало каменным. — Не в моём доме!
— Честь офицера превыше законов гостеприимства, граф, — отрезал Свиридов, пьяно покачнувшись. — Сатисфакция. Немедленно!
Эти люди, облечённые властью и деньгами, в один миг превратились в дикарей, живущих по первобытным законам стаи. Одно слово, один жест — и цивилизованный фасад рухнул, обнажив древний ритуал.
Кодекс дуэлей был неумолим. Оскорбление требовало крови. И ничто, даже воля хозяина дома, не могло этого остановить.
Гости расступились, образуя круг. Кто-то из офицеров уже бежал за дуэльными пистолетами.
Свиридов пьян и взбешён. Он будет стрелять не целясь, на удачу. Долгоруков — ветеран, холодный и расчётливый. Он будет стрелять на поражение. Неравный поединок.
Если их не остановить, через пять минут у меня появится новый пациент. Или новый труп.
Через несколько минут секунданты, молодые офицеры с серьёзными, сосредоточенными лицами отмеряли шаги. Я стоял чуть в стороне, рядом с Аглаей, которая мёртвой хваткой вцепилась в мой рукав.
— Это безумие, — прошептала она, её зубы стучали то ли от холода, то ли от ужаса.
— Это дворянская честь, — поправил я с холодным интересом антрополога. — Безумие с многовековыми традициями.
Противники встали спина к спине. Тяжёлые дуэльные пистолеты в их руках выглядели неуместными, варварскими артефактами в этом мире электричества и автомобилей.
— Расходитесь! — скомандовал главный секундант.
Десять шагов. Скрип полов под сапогами в мёртвой тишине. Разворот.
— Стреляйтесь, господа!
Два хлопка, почти слившиеся в один, разорвали ледяную тишину ночи.
Долгоруков лишь слегка покачнулся, схватившись за левое плечо. Кровь тут же начала проступать тёмным, почти чёрным пятном сквозь белый мундир. Ранение. Болезненное, но не смертельное.
А вот поручик Свиридов… он не вскрикнул, не схватился за рану. Он просто рухнул на мраморный пол, как подкошенная марионетка, у которой внезапно обрезали все нити.
— Врача! — крикнул кто-то из толпы.
Я освободил свой рукав из хватки Аглаи и бросился к упавшему. Опустился на колени, расстегнул его горячий от недавней жизни мундир, ища входное отверстие. Грудь. Живот. Спина.
Никакой крови. Никакого входного отверстия. Белоснежная рубашка была девственно чиста.
Я проверил пульс на сонной артерии — пустота. Приложил ухо к груди — могильная тишина. Поднял веко — зрачок был широким, чёрным, и не реагировал на свет.
