На санях

Почему же ее называют «февральской»? — спросил Марк с чрезвычайно заинтересованным видом — как толстовская хозяйка светского салона, искусно направляющая беседу в нужное русло.

— Плохо посмотрел, — буркнул Рогачов. — По старому стилю это 23 февраля.

Но беседа-таки направилась в нужное русло, просто отчим глядел не на Марка, а на мать — говорил для нее.

Смирно сидеть, увлеченно хлопать глазами, ждать момента, когда можно будет повернуть ля-ля в нужном направлении.

— Самый трагический, нет — самый стыдный момент российской истории. Впервые нашей братии, русской интеллигенции была дана возможность показать, на что она способна.

Перед этим сто лет вещали о свободе, о справедливости, о братстве, клеймили тиранию, и вот история сказала: нате, управляйте. И что же? Оказались ни на что не способны, караси-идеалисты. Обрушили страну в такую кровавую, жуткую яму, что потом самодержавие будут вспоминать с умилением. «Какие прекрасные лица и как безнадежно бледны: наследник, императрица, четыре великих княжны». И вот, Тина, я всю жизнь себя спрашиваю: почему, почему так вышло?

Меня будто тут и нету, сочувственно кивал Марк, а сам думал: какая же противная у него рожа — одутловатая, желтая, под глазами мешки.

И всё время покхекивает, пущей важности себе придает.

— Потому что Милюков был порядочный человек, державшийся моральных принципов, — сказала мать. — Как Сенека. А в политике всегда верх возьмет Нерон. Порядочность соблюдает правила, а подлость — нет. Побеждать в борьбе за власть всегда будут большевики, как бы они в данную эпоху ни назывались — до тех пор, пока человечество не научится жить с достоинством.

Мы с Антоном много об этом говорили."

"— Да-да, я читал его трактат об аристономии. Но знаешь, сейчас я смотрю на ход человеческой истории без эмоций, отстраненно… Никогда раньше мне это не удавалось, потому что судьба матери, отца, ну и вообще — всё, на что мы тут насмотрелись, через что прошли…

Он махнул рукой, мать кивнула, а Марк встрепенулся: тепло, тепло!

Но Рогачов про отца рассказывать не стал.

— И, знаешь, у меня будто глаза открылись. Не в большевиках дело. И даже не в морали. Среди ленинцев встречались люди ого-го каких твердых нравственных принципов.

Тот же отец. Или Дзержинский. А среди демократов с либералами хватало и проныр-приспособленцев. Нет, тут давний спор между двумя противоположными взглядами на устройство общества. На чем строить государство, чтó главнее — свобода или порядок? Наши так называемые «государственники» считали еще до всяких большевиков и считают поныне, что безопасность, стабильность, предсказуемость ценнее и надежнее личных желаний и свобод. По их убеждению, свобода ведет к хаосу.