На санях

Собиралась завести у себя в доме иные порядки, но теперь переучивать прислугу не придется.

— Ее императорское величество просят ваше высочество пожаловать, — прошелестел камер-лакей. Говорить в полный голос и вообще производить шум могла только Matouschka. Так во всех русских дворцах: хозяина или хозяйку слышно издалека, а все остальные лишь шелестят, шуршат и нашептывают.

* * *Из-за дверей кабинета ее величества доносилось монотонное поскрипывание и жужжание.

— Токарничать изволят, — доверительно сообщил лакей. — Сейчас осведомлюсь.

Просунул голову и плечи, постоял так с минуту, дожидаясь, когда на него обратят внимание.

Что-то негромко проговорил.

— Входите, дитя мое, входите. Я заканчиваю, — послышался низкий глухой голос, выговаривавший слова с милой швабской тягучестью, по которой Лотти так соскучилась.

Вдовствующая императрица была в кожаном переднике и нарукавниках, одутловатое лицо сосредоточено, очки сползли на кончик носа. В одной руке резец, в другой янтарная фигурка, нога качает рычаг станка.

— Поправь, — велела она слуге.

Тот бесшумно подлетел, сдвинул очки повыше.

— Лучшая пора жизни — старость, — молвила Мария Федоровна, очевидно додумывая мысль, только теперь вслух.

 — Я состарилась и я наконец счастлива. Устроить Мишеля — последнее, что осталось сделать. С вами, Шарлотта, он будет в хороших руках, я знаю. У меня было довольно времени узнать вашу душу, милое дитя.

Она полюбовалась фигуркой, поставила ее на полку, где в ряд стояли другие: античные боги и богини.

Сняла нарукавники, передник, очки. Повернулась к Лотти.

— Я знаю, о чем вы хотите со мной поговорить и почему у вас такой несчастный вид. Вам страшно перед последним шагом.

Вас всё здесь пугает, всё чуждо. Вы глядите на жениха, и вам кажется дикой мысль, что с этим едва знакомым мужчиной вам предстоит провести всю жизнь. Ах, как мне это памятно! Точно так же пришла я к государыне Екатерине, которая велела называть ее «матушкой». И у нас была беседа, которую я запомнила на всю жизнь… — На старом лице мелькнула печальная улыбка. — Но вам надо выговориться. Сядемьте, милое дитя. Я вас слушаю. Жалуйтесь мне на Мишеля. Он неотесан, недостаточно внимателен, быть может даже груб?

— Да, Мишель очень переменился.

В России он совсем не такой, каким был в Людвигсбурге. Когда он встретил меня на границе, я испугалась не заболел ли он. Он отворачивал лицо, едва цедил слова, было видно, что самый мой вид ему неприятен… — С каждым словом Лотти волновалась всё больше. — Поверьте, матушка, я очень старалась пробиться сквозь этот лед, но у меня ничего не получалось. Это потому что я не знала истинной причины, которая мне стала известна лишь сегодня!

— А, кто-то вам проговорился. И, поди, еще присовокупил каких-нибудь глупостей.