7
0Арабы и берберы вешают только за гнусные преступления.
– Скажи алькальду, что как только солнце поднимется выше городских стен, юноша будет повешен, и мы начнем штурм, – приказал я Марку. – Скажешь – и сразу возвращайся, не разговаривай с ним.
– Лучше я, – попросил Карим, – его алькальд может не понять.
– Поймет, – заверил я. – В безжалостность франка алькальд поверит быстрее.
Марк все сделал, как я велел. Алькальд начал что-то кричать ему вслед, но рыцарь не оборачивался. Скорее всего, брабантец даже не понимал, что ему говорят. Именно это и должен был осознать алькальд: торга больше не будет, потому что мы не понимаем.
Через полчаса со стены спустили на веревках человека с тяжелым кожаным мешком. Это был иудей лет тридцати, в желтой шапочке, которая непонятно как держалась на макушке головы, покрытой длинными, вьющимися волосами, темно-зеленой льняной одежде, напоминающей короткий халат с широкими рукавами, и штанах, подвязанных желтыми ленточками на щиколотках, немного выше кожаных башмаков с загнутыми вверх, острыми носаками. Лицо выбритое, нос мясистый и крючковатый, губы пухлые и сухие, хотя иудей постоянно облизывал их.
"В мешке были золотые монеты с арабской вязью на обеих сторонах. Никаких портретов или полумесяцев. Я молча брал их по десять штук и бросал в наш кожаный мешок. Мое умение быстро считать вгоняло в тоску многих людей двенадцатого века. Иудей не стал исключением. Он шевелил пухлыми губами, тихо произнося цифры, но не успевал за мной. Не хватало тридцать монет. О чем я и сказал ему на арабском, а потом добил окончательно, повторив на иврите:
– Тридцать.
Фразу «Сколько стоит?» и счет до ста я знал на языках всех приморских стран. И не только. Допустим, умею считать по-монгольски. Монголия не имеет выхода к морю, но морской торговый флот, как ни странно, у нее есть. Работал со мной как-то одни монгол, выпускник российской мореходки. На мое счастье, он был механиком, и не я, а его непосредственный начальник, старший механик, ходил весь контракт с больной головой. В быту монгол был веселым, общительным парнем. В пьяном виде вел себя совсем по-русски: чтобы стало еще веселее, хватался за нож.
Иудей, собравшийся было потребовать пересчета, облизнул сухие губы, достал из-за пазухи набитый монетами мешочек и отсчитал еще три десятка.
– Хорошо, – сказал я на иврите, а затем перешел на арабский, на котором словарный запас у меня был больше: – Мне говорили, что в Хативе делают бумагу из тряпок. Если привезешь в Лиссабон, куплю. Спросишь графа Сантаренского. Я буду в городе до Пасхи.
– Сколько тебе надо листов бумаги, сеньор? – спросил он на местном варианте латыни, который называли «романсе».
