102
0
Свет начал двигаться к балке, с которой сняли Иртемьева, постоял и переместился к голубятне. Замер, опустился вниз. Скрипнула дверца. Разбуженные птицы заволновались. Настал самый удачный момент: тот, кто залез в голубятню, ползет на карачках, беспомощен.
Курочкин вскочил, как пружина, и в два прыжка оказался у открытого лаза. Потайной фонарь светил от него, пряча филера в темноте. Он нацелил револьвер:
– Выходи… Попался…
Черное пальто и шляпа, глубоко насаженная на голову, укрывала. Курочкин не мог понять, кто это. Человек не спешил сдаваться.
– Руки подними, господин хороший…
Человек послушно развернулся. Курочкин смотрел в глаза и не мог отвернуться. Опустил оружие, потом поднял руку и приставил дуло к виску. Щелкнул спусковой крючок. Еще и еще… Патронов в барабане не было.
Захватив горсть камешков, Ванзаров швырнул в еле различимое лицо. Раздался крик боли. Лицо нырнуло в ладошки. Раненый попытался скрыться в темноте, но Ванзаров настиг его и заставил упасть лицом в кирпичную крошку.
– Курочкин, ко мне!
Из темноты выплыла фигура филера.
– Это что же такое было, Родион Георгиевич? – пробормотал он.
– Приказал же: не смотреть в глаза! – крикнул Ванзаров, прижимая коленом спину лежащего. – Вяжи руки…
– Слушаюсь… Медуза Горгона, да и только…
Курочкин защелкнул на запястьях французские цепочки и поднял задержанного. На всякий случай надвинул шляпу на лицо. Чтобы спрятать страшные глаза.
– А ведь взяли, господин Ванзаров… Какого зверя изловили…
– Взяли, Афанасий… Взяли…
– Как говорится, на всякого мудреца довольно простоты…
– Верно: чем проще ловушка, тем надежнее…
Ванзаров ощутил такую усталость, будто не спал неделю.
– Я не боюсь, – сказал он. – Страх – это глупость. А для меня – непозволительная роскошь…
Медуза Горгона улыбнулась ему.
85
Адель Ионовна слушала. Глаза ее прекрасные полнились слезинками. Ванзаров готов был укусить себя за язык, но продолжал и продолжал рассказывать.
– Как это ужасно, – проговорила она. – Главное, что все кончено… Теперь окончательно. Я знаю, из-за кого погибла моя маменька… И мой отец… Конечно, мне остается сожалеть, что была с ним несправедлива. Это участь детей: жалеть о поступках, которые не исправить…
– Знание бывает трудным, – сказал Ванзаров.
– Нет, Родион Георгиевич, я этого и хотела.
