Леший в погонах

Хотя у самого Сосновского скулы от холода сводило так, что он не мог разговаривать. Хорошо, что летом ночи короткие, хорошо, что вообще сейчас лето.

А потом Боэр его подвел. Риск был, конечно, огромный, но им повезло. Боэр решил, что они уже миновали немецкие позиции, и, увидев людей, начал кричать по-немецки, звать на помощь и называть свое звание. Сосновский не успел заткнуть гестаповцу рот, как по ним открыли огонь. Он уже думал, что им конец, когда по водной глади речушки запрыгали фонтанчики от пуль. Пулемет косил камыш и прибрежные кусты, как пила.

Каждая пуля могла оказаться смертельной, последней. Ох, как Сосновский ругал в душе Боэра за его трусость, невыдержанность. Каким-то чудом все обошлось, и какой-то немецкий ефрейтор остановил стрельбу и приказал проверить, кто эти люди."

"Их накормили и напоили. Точнее, развезло обоих от шнапса сразу, и Сосновский с Боэром уснули. Разбудили их, когда принесли сухую одежду. Потом долгая дорога в кузове бронетранспортера под охраной четырех автоматчиков из фельдполиции. Они ехали весь день, дважды останавливались, чтобы задержанные офицеры могли справить нужду, и снова ехали.

Кормили по дороге салом с черным хлебом. Видно, из своего сухого пайка. К вечеру у Боэра свело страшными судорогами желудок. А потом на рокаде бронетранспортер попал под советские бомбы. Грохотало и горело все вокруг, земля вставала дыбом. День превратился в ночь, и только адские сполохи огня обжигали глаза и горло. Реальность мира исчезла, и было только пламя и грохот разрывов, из-за которых не было слышно ни своего голоса, ни мольбы раненых, ни криков умирающих. А потом все закончилось, и Сосновский поднял голову над бортом машины. Мир перестал быть цветным. Он стал черно-белым. Точнее, черно-серым, грязно-пепельным. Развороченная дымящаяся земля, вывороченные взрывами деревья, черные обгорелые трупы, дымящиеся остовы машин – и тишина. Это была странная, почти потусторонняя тишина оглохшего человека, умершего человека, человека, который смотрит на другой мир за стеклом. Сосновский снова обессиленно опустился на пол кузова и закрыл глаза. Но избавиться от ощущения сотрясания под собой земли еще долго не удавалось.

Ночью, в разгар сильного дождя, бронетранспортер въехал в какую-то деревушку. По натянутому сверху брезенту барабанили крупные капли дождя. За его пеленой было почти ничего не видно. Задержанные сидели на полу и ждали, прижимаясь затылками к холодной броне. Наконец прибежал какой-то офицер в брезентовой накидке, посветил фонариком внутрь.

– Боже мой, Йозеф! Это вы? Мы уже думали, что и вы погибли. Какой ужас, какой ужас.