Лозоходец

Он поначалу шарахался ото всех, видать, мальцу уже досталось. Но потом, приметив, что я не проявляю агрессии, стал идти рядом, не пытаясь заговорить. На ночь попросился со мной палатку, а после шёл хвостиком по пятам за мной. Постепенно страх его отступил, и Пахом, которого я стал называть Пашкой, разговорился.

Мальчишка еле поспевал за нами, кутаясь в большой тулуп, что был велик ему размеров на пять, шапка то и дело сползала на уши, валенки спадывали на каждом шагу.

– Где же ты одёжу такую раздобыл? Того и гляди вывалишься из неё, – спросил я его, пробираясь по снегу. Солнце стояло высоко над горизонтом, только небо, как обычно, застилала серая пелена, отчего наша звезда выглядела маленьким жёлтым шариком, от которого не было ни тепла, ни света.

– Тятькино, – насупился парнишка, – в дороге он того… помер.

– Прости, – я положил руку ему на плечо.

Мальчишка был до чрезвычайности худ, непонятно, как ещё умудрялся поспевать за нами. Даже через тулуп прощупывались торчащие кости.

– Ничего, – махнул он рукой, стараясь справиться с одышкой. Дышать здесь было тяжело, каждый вдох давался с трудом, – я уже привык. Нас с отцом отправили сюда, будто бы мы испортили казённое имущество. Да только враньё всё это, сосед наш позарился на коров, что у нас были, вот и написал донос. Хорошо хоть мамку с младшими не тронули. А всё одно, скотину со двора свели. Как там мама теперь? – шмыгнул он носом.

– Не кисни, им всяко лучше, чем тебе.

Вечером, когда идти больше не было возможности, мы снова поставили лёгкие палатки, которые не защищали от холода, но хоть немного спасали от ветра. Мороз крепчал, конвоиры говорили, что скоро он опустится до минус пятидесяти, а пока нам везло с погодой.

Растопили печурку, что смастерил кто-то из железной бочки. Набрали снега и согрели воды, стараясь напиться кипятка, чтобы стало немного теплее. Утоптали наст в палатке, от нашего тепла он будет таять всю ночь, а утром мы станем отдирать примёрзшую одежду. Глядя, как укладывается Пашка, я подошёл к нему и расправил широкий воротник тулупа:

– На нём спи.

– Я же в шапке, – возразил парнишка.

– Все в шапках, а поутру всё одно, волосы ото льда отдираем.

Пашку передёрнуло, видать, тоже пришлось с этим столкнуться. Он выпростал тулуп повыше и улёгся, натянув ушанку поглубже на голову.

Одно было легче. С нами больше не было детей. Их страдания переживались сложнее, чем свои собственные. Непонимание в наивных глазах, отчаянная скорбь и мучения от голода. Малютки не знали, за что взрослые стали вдруг так жестоки. И почему им надо ехать куда-то далеко."

"Не было больше детских смертей и это хоть немного радовало.

Правда, с нами шло несколько женщин, осуждённых за проституцию. Вот такой пердимонокль. Секса не было, а охочие до него находились.