Лозоходец

– Как знать, – ответил он, не отводя своего взора, – что сказка, а что быль. Глядишь, и попадёт в те края кто из тех, что с водой ладить способен, и вытащит клад богатый.

– Ну, скажешь тоже, – расхохотался Миша, – или барышня призрачная его в том омуте притопит.

– Наши старики говорили, что тем клады достаются, кто не ради своей корысти их берёт, а людям помочь или от любимых беду отвести, – Гриша поднялся, вытряхнул из банки остатки листьев, спрятал её на место, – пошли, ужин уже.

Заслушавшись рассказом, мы не заметили, как пролетело время. Быстро накинули на себя тулупы, заспешили в столовую.

Ночью не давал мне покоя рассказ Григория. Странный наш сосед всё больше удивлял меня. Точно знал он всё и обо всех. И будто сказка та была для меня предназначена. Хотя как я попаду к реке Калшире, если даже понятия не имею, где та находится? Но не отпускало меня чувство, что нити судьбы были ведомы Григорию. Не раз он и потом уберегал нас от беды, неожиданных обвалов, схода снега. И если вспомнить мою судьбу, которая закинула меня в мир неведомый, много есть ещё в нашей Вселенной непознанного, что ведёт нас своей, иной раз, очень странной дорогой."

"Глава 30

Стрелка термометра уверенно держалась на минус пятьдесят пять, однако короткие смены для нас закончились. Чигуров рвал и метал, что добыча золота уменьшилась почти вдвое. А потому мы снова работали в полную смену. Даже вечером, вернувшись в барак, не могли согреться, казалось, за день сама наша плоть промерзает до костного мозга. Руки не слушались, ноги превращались в стылые култышки. Мы спали в верхней одежде, стуча зубами как кастаньетами.

Те ветки, что удавалось притащить Пашке и Васе раньше, теперь подчистую забирали уголовники, не оставляя нам ничего. Крышу барака изнутри затягивало инеем. Днём он стекал на нары, и ложились мы в сырую постель.

У многих от недокорма по телу пошли чёрные пятна цинги, шатались зубы. Нам хоть и давали неприятную противоцинготную выжимку из стланика, только помогала она плохо. Если и вовсе была от неё хоть какая-то польза.

Обморожения тоже стали делом повседневным. Порою зек даже не чувствовал, пока вечером не снимал обувь, в которой остался отмёрзший палец. Санчасть у нас, конечно, была, точнее, лечебный барак. Но всё, что могли сделать медики – это обработать отмороженный участок, ну и ампутировать отмирающую конечность, нос или ухо, во избежание заражения крови.

Мы стали напоминать тени прежних себя: иссохшие от голода, обессилевшие. Не стало больше вечерних разговоров. Сил оставалось ровно настолько, чтобы добраться до нар и, даже не разуваясь, уснуть.

Рудник казался мне одним из кругов ада, который описывал когда-то Данте.