3
0Когда он рассказал о случившемся своим рыбакам, в доме повисла звенящая тишина. А потом выяснилось, что не один Митька набедокурил на вчерашнем пире. Вон вроде и Олешка признался, что начал по-русски лопотать, как на грудь взял больше, чем требовалось. И близнецы, оказывается, учудили — говорят, что признавались кому-то из купцов, будто они русские. Но это полбеды, купцы тоже, поди, не на трезвую голову разговаривали и слушали, потому половину наутро забыли. А что не забыли, так на дурь пьяную немецкую списали. Подумаешь, нахватались морячки капитанские русских слов, вот и говорят. Всем молчать надоело — от гостеприимства новгородского поплыли. К счастью, у Олешки и близнецов, в отличие от Митьки, говор муромский был, легко с немецким перепутать. Когда еще по пьяни язык заплетается, так тем более. Но вот Митька… лажанул так лажанул. Хотя тоже — беда, что ли? Вон Семён сам кричал: «Любо, братцы!» — как товар английский увидел. Может, оттуда англичанин правильно произносить слова научился, кто же знает."
"Хотелось верить, что все обойдется. Будь иначе — не лежали они бы в своих кроватях с мягкими перинами. Прямо на пиру всех до одного б перерезали, без суда и оглядки на Разбойный приказ. Довод казался более чем весомым. Тем более что их после вчерашней пирушки приволокли в квартал на горбах купеческих людей. Разве кто-то бы стал возиться, силы тратить, заподозри что. Никак нет.
— А бумажка та, что в ней было? — спросил Павлик, красный как смородина. Ему бы сейчас рассольчика, похмелье снять, да негде взять.
— Бумажка…
Митька, позабыв о шишке, съездил по лбу всей пятерней.
О некоем договоре, что он подписал по пьяни со старостой Ивановского сто, рыбак напрочь забыл. Но теперь, после вопроса Павлика, сразу вспомнил.
— Бумажки, что тебе купчик тот, Акинфий, кажись, подсовывал. Я хоть и пьяненький был, да видел. Еще спросить хотел, да… — Он замялся, на ходу придумывая, почему не спросил и не остановил Митьку. — Да ты ж сам сказал, по-русски говорить нельзя, вот и промолчал.
— Что-то тебе не помешало с другими на русском говорить. Не ты ли заверял купчиков, что ты знать не знаешь, где Англия собачья находится, чтоб ей неладно? — окрысился Олешка, тоже страдающий от похмелья и хмурящийся от головной боли.
— Ну было, виноват, что ж теперь — убивать за это?
— Убивать не убивать, а дел вчера все натворили. Всем и расхлебывать теперь, — сказал Митька. — А что за бумажка была, вот не помню.
К разговору подключился Стенька, прежде молчавший с самого утра:
— Что за бумаги они тебе подсовывали, не скажу. Но вот слова Акинфия этого припоминаю, — заверил он. — У купчика того еще глаза на лоб полезли, как ты бумаги без спора всякого подписал. Это я помню.
