\

— Где мы познакомились? На тебе было красное платье, его глубокий вырез я помню как сейчас. Надо бы подать идею Изергасту насчет новой формы для девушек, мне кажется, он оценит...

— Я тогда думала о запечатывании, мама давила на меня с замужеством, и не только она... Это вроде как принято...

— Но ты осталась. Я горжусь тобой, сестренка. И где ты встретила путника?

— В какой-то таверне. Там были только мы с ним и больше ни души. Он сказал, что если я не знаю, куда иду, то не могу заблудиться.

— Какое откровение, — вздохнул Эммет, — неужели нельзя сказать что-то конкретное? Допустим, под домом номер пять по Тихой улице зарыт клад.

Или там, займись любовью с Эмметом Лефоем, потому что более нежного и страстного мужчины тебе не найти...

Я повернулась к нему, озаренная мыслью.

— Эммет!

— Займемся? — оживился он.

— Он сказал, что я должна сама выбрать! Дорогу!

— Как насчет дороги к мужскому общежитию? — предложил он, накручивая прядь моих волос себе на палец.

— Ты не понимаешь! Если я могу выбирать, то у меня есть шанс не стать путницей!

Я выпалила это и осеклась, но Эммет сел и уставился на меня.

— С чего ты вообще взяла, что будешь путницей? — спросил он.

— Ты узнала свою наследственность хаоса? Кто был путником, Арья?

— Мой отец, — прошептала я. — Настоящий.

— Вот это поворот, — оценил он. — Значит, прекрасная Кармелла...

— Не говори своему отцу! — горячо попросила я. — Пожалуйста!

Эммет нахмурился, отвернулся к морю и, подобрав камешек, швырнул его в волны.

— Продолжай, — сказал он.

— Да нечего продолжать, — пожала я плечами. — Когда я узнала, что мой отец путник, то первой мыслью было — запечататься и не ходить в Лабиринт. Путники меня пугают. Это какая-то совсем другая жизнь.

И мне кажется, она не для меня.

— Почему?

Я задумалась, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Она кажется мне очень одинокой, — призналась я. — А я не хочу быть одна.

— Я всегда рядом, детка, — ухмыльнулся Эммет, но его бирюзовые глаза оставались серьезными. — Давай расскажу тебе кое-что, раз уж мы откровенничаем... Моя мать была запечатанной. Я никогда не знал ее. Хотя она умерла, когда мне было тринадцать.

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять."

"— Она жила рядом, обедала за одним столом со мной, иногда мы выезжали в парк, но ее будто не было.

У нее были синие с бирюзовым оттенком глаза, большие, с длинными ресницами и, наверное, очень красивые, но для меня не было ничего страшнее, чем смотреть в них. Потому что там было пусто. В папином кабинете висел ее портрет, и я часто приходил туда, только чтобы посмотреть на картину. Там мама была совсем другой. Ее глаза улыбались. Я представлял, как бы было здорово, если бы моей мамой была эта женщина с картины. Она бы целовала меня на ночь, пела песни просто так и шутила, любила прогулки к морю и меня.