7
0
Я заплыла на слишком большую для меня глубину, но черт побери, я могу научиться держать голову над водой, если как следует постараюсь. Я знаю здесь и сейчас, что Уоллису нужно от меня это. Он поведал мне правду о себе, а я не могу поведать ему правду обо мне; но я способна по крайней мере набраться сил и сообразить, что надо сказать. Я все время пишу подобные строчки. Рисую важные разговоры, изменяющие моих персонажей. Может, я не умею сказать обо всем этом вслух, но знаю, как изложить мои мысли на бумаге.
Я пишу: Наши отношения это не изменит.
Он берет листок, читает. Кладет лоб на руки. Листок закрывает его лицо. Он сопит, тихо, сухо, и, может, это ничего не значит. Никто вокруг не обращает на нас внимания. Когда он снова собирается писать, то выглядит нормально, только под глазами небольшая краснота.
Карандаш завис над бумагой. Он царапает – именно что царапает, сильно и быстро – слово Хорошо. Затем отдает мне.
Я жду несколько минут перед тем, как написать:
У письма был сильный заголовок.
Я не могу не упомянуть об этом, и чем раньше, тем лучше. Уши Уоллиса становятся красными.
Сентиментальнее некуда, да?
Может, только немного.
Это все, что я смог придумать.
Странно, что кто-то говорит мне вторую по значимости строку моей собственной работы и действительно имеет это в виду. Еще более странно, что теперь я знаю, почему у него искривлен нос и почему он не говорит вслух на людях. Но он не знает, кто я. Так что это не попытка польстить мне или посмеяться надо мной.
Я должна признаться ему в том, что я ЛедиСозвездие. Мы сейчас не на равных, хотя он этого не чувствует. Но я должна сделать все правильно, в правильное время.
И потому пишу:
Это все нужно переварить.
Он кивает.
Первая половина семестра быстро превращается в размышления о том, как сказать Уоллису, что это я создала «Море чудовищ». Я не могу вообразить, что он сделает и как воспримет такое признание.
Особенно после письма. Я перечитываю его по меньшей мере раз в день.
Я понимаю, что мне надо сказать это, глядя ему в глаза, но когда я пытаюсь начать разговор, меня начинает трясти. В классе, за ланчем, на скамейке позади средней школы – точнее, теперь «в моей машине позади средней школы», потому что январь в Индиане – это прелюдия февраля в Индиане – у меня дома, у него дома, в «У Мерфи», везде.
Я не вижу перед глазами Уэллхаусский поворот, когда смотрю на Уоллиса. Я вижу только Уоллиса. Он говорит, что счастлив, и я верю ему. Когда мы впервые после письма подъезжаем к Уэллхаусскому повороту на пути к «У Мерфи», я смотрю на него, и он качает головой. Слегка улыбаясь.
– Не смотри на меня, – говорит он."
"Мы упоминаем о том письме так редко, как только возможно. Мы вместе делаем домашние задания, стараясь улучшить отметки друг друга.
