Дрейф

Но дичайший страх, сковавший душу и сознание, доставлял яркие, пульсирующие, почти физические страдания…

Левой рукой Паштет потянулся к черному прямоугольнику окна, так и не завешенному новенькими шторами. Всхлипнул в последний раз, а затем навсегда потерял язык и связки. Заскулил, с тоской вспоминая соседского кота, и единственным глазом ненадолго уставился в ночь, просыпавшуюся очередной порцией пушистого осеннего снега…

В себя он пришел от холода.

Точнее, от знания о том, что вокруг холодно — сам Паштет озноба не испытывал. Было темно. Он стоял навытяжку на самой опушке леса, по пояс утопая в густом декабрьском снегу. На его плечах лежали пышные белые эполеты. Он был хрупким, юным и легко сгибался под порывами ветра.

Не в силах произнести ни звука, Комолкин скрипел и с ненавистью смотрел на многоэтажный дом, которого здесь быть не должно. Ужас пронзал фантомное сердце, но его призрак тут же отзывался — ты привыкнешь, братюня, страх не будет вечным.

Потрескивая на тайном и суетливом, на макушку взобралась пушистая белка. А возле себя, немного левее, Паштет заметил знакомую фигуру.

Мужскую, коренастую, стоящую на переднем краю сосновой фаланги. То, что он когда-то по глупости принимал за дутый капюшон пуховой куртки, оказалось густой коричневой гривой, в которой запутались палые листья, паутина и тонкие березовые веточки.

Рядом теснились такие же, как он сам. Молчаливые, еще юные, но уже начавшие обрастать толстой шершавой корой. Никто из живущих в многоэтажке не заметит, что местные сосны растут быстрее обычного. Куда быстрее…

Взгляд Паштета привлекло яркое пятно — на восьмом этаже засветилось окно кухни. Открылась пластиковая дверь, выпуская в ночь шум новоселья; на балконе показался крохотный мужской силуэт.

Через минуту курильщик заметил неподвижную фигуру подле Комолкина. Поднял руку и приветливо помахал. Пунктирный довольно зарычал и охотно помахал человеку в ответ. Братья и сестры по бокам от Павла Комолкина отозвались одобрительным скрипом ветвей."