Дрейф

Тубы плакатов, которые было бы недурно поклеить, чтобы хоть как-то украсить помещение. Тюки с постельным бельем, стоящий за ними велосипед. Гардину и шторы, повесить которые стоило в первую очередь. Мелькнула неуместная мысль — а не завести ли теперь кота?

Миха на экране хотел еще что-то сказать. Но ему не позволил низкий вибрирующий вой, прокатившийся по квартире сибирского друга. Паштет вздрогнул и тут же разозлился на себя за то, что до сих пор не привык, и по-прежнему пугался. Гольцман же в недоумении прищурился.

— Ветер хулиганит, — со знанием дела пояснил Комолкин и глянул в черное окно, за которым непогодило.

 — Сифонить тут, конечно, зимой будет нехило, все в щелях…

И вдруг брови его скакнули на лоб, а губы растянулись в счастливой улыбке — в ночи закружило и завертело пышными хлопьями, невесомыми и мохнатыми, словно перья сказочной птицы.

— Ух ты, Миха, у нас снег!

Он торопливо подхватил ноут и развернул экраном к окну.

— Ого, — признали из теплого Сочи, — и правда, снег. Рановато он у вас нынче…

И правда, рановато. Но красиво настолько, что несколько минут парни потрясенно молчали, наблюдая за невесомым снегопадом.

Где-то у соседей сверху жалобно, на одной ноте, монотонно мяукал кот.

На следующий день снег выпал снова. Начался примерно в полдень и шел почти до самых сумерек. Не успевшая запылиться, белоснежная перина сверкала так, будто «Щаковку» приукрасили к великому торжеству. Даже хмурые невыспавшиеся люди на улицах стали улыбаться чуть больше обычного.

Паштету укутанный снегом Академ казался нереально красивым. Мешало лишь чувство тихой неуемной тревоги, причины которой парень отыскать не сумел. А может, Гольцман был прав и он начинал дичать?

Поздним вечером, когда Комолкин уже вернулся с работы, снег повалил вновь.

Густой, крупный, оседающий величественно и чинно. Если долго смотреть в его невесомую вьюжную глубь, начинала кружиться голова. Белый занавес был настолько плотным, что надолго скрыл от глаз и могучий сосновый бор, и ближайший из заселенных домов, и даже прожектор заброшенной стройки.

Хлюпая горячим чаем и глядя в окно на буйство подступающей зимы, Паштет размышлял, что ни за какие сокровища мира не хотел бы сейчас оказаться в сердце леса.

Например, на зимовье, отрезанным от цивилизации, оставленным один на один с догорающим в «буржуйке» огнем…

Ближе к полуночи небесные запасы истощились. Прессуя тапочками наваленный на балкон пушистый ковер и кутаясь в пальто, Комолкин вышел покурить. Напротив дома мерно покачивались на ветру макушки сосен-гигантов, облепленные мокрым снегом.

Во дворе было до неуютности темно, а единственным источником освещения остался мощный фонарь, круглосуточно освещавший проезд к брошенной стройке справа от высотки.