7
0Достал из кожаного футляра на поясе небольшую губку, металлический флакон с жиром угря и довольно-таки засаленный лоскут акульей кожи.
– Ага, – сказала Верховная жрица, стоя в дверях, – мир снова в равновесии. До встречи, Спин.
– Да, Верховная жрица, – откликнулся он, предпочтя не заметить сарказма в ее голосе. И жажды, которую сарказм был не в состоянии скрыть.
С моря налетел ливень, превратив все дорожки в грязевые ручьи. Салинд сидела внутри хлипкой хижины, подогнув под себя ноги, и вздрагивала, когда сквозь дыры в крыше на нее капала вода. В дверь к ней постоянно кто-нибудь скребся, но она всех отсылала прочь.
Хватит с нее быть Верховной жрицей. Ее повышенная чувствительность к прихотям Искупителя на деле оказалась проклятием. Что проку в том, что она ощущает неясные эмоции бога? Помочь ему она ничем не могла.
Удивляться тут, собственно, нечему, и она попыталась себя убедить, что не обиду сейчас чувствует, а нечто иное, не столь личное. Возможно, горе по все возрастающему списку жертв Градитхана и его банды садистов, продолжающей терроризировать лагерь – дошло до того, что часть паломников уже собралась его покинуть, как только высохнут дороги. Или она расстроена неудачей с Осененным Ночью. На нее возлагали множество надежд, она это читала в глазах людей – и множество это было столь огромным, что грозило раздавить. Оправдать их все она даже не надеялась. И уже стала приходить к выводу, что, если честно, не в состоянии оправдать ни одной.
Слова перед лицом жестокой воли ничего не значили. Не были способны защитить от посягательств что бы то ни было – ни саму человеческую личность, ни свободу выбирать, как жить и с кем. Эмпатия сделалась ее проклятием. Сострадание наносило такие раны, предотвратить которые способно лишь будущее очерствение души, чего она совсем не хотела – поскольку успела уже увидеть столько лиц, заглянуть в глаза столь многим, чтобы отшатнуться от обнаруженного там холода, от удовольствия, находимого в злобном осуждении других.
Праведные узурпируют власть судить остальных. Праведные раньше других сжимают руки в кулаки, требуют от недовольных замолчать, угрозами заставляют себе подчиниться.
Я же живу здесь среди робких и скромных, и сама скромнее всех остальных. Но славы в беспомощности нет никакой. И надежды тоже.
Дождь хлестал по дощатой наклонной крыше, ревел множеством барабанов, шум ливня переполнял ей череп. В объятиях Искупителя нет ни справедливости, ни несправедливости. Смертные не могут оправдывать свое поведение именем Искупителя. Как они только смеют! Мимо хижины чередой двигались жалкие физиономии, приникая к щелям в двери. Ей хотелось крыть их последними словами.
