6
0Хуже всего, впрочем, было то, что никто не мог приструнить Снелла, и побои тогда становились особенно жестокими.
Мирла не работала: у нее в животе что-то порвалось, когда родился последний ребенок. Теперь она быстро уставала, и даже приготовление ужина, особенно такого обильного, заставит ее слечь с головной болью. Иногда, если позволяли силы, она брала на дом шитье и штопку, но в последнее время заказов поубавилось, и поэтому вылазки Драсти на близлежащие рынки стали жизненно необходимыми.
Мальчик держался поближе к Остряку. Тот достал кувшин с вином и сел напротив дяди Бедека. Снелл не мог ничего сделать – значит, потом отыграется. Ну и ладно. Родных, в конце концов, не выбирают; сводных тоже. Они просто есть.
Кроме того, завтра утром Драсти мог встать спозаранку, пока Снелл еще спит, и пойти прочь из города, вдоль озера, за которым открывался большой-большой мир: лачуги, а за ними холмы, где живут только пастухи и козы, а дальше – пустоши. Драсти чувствовал в этом некое предвестье, правда, не сумел бы выразить его словами, хотя знал, что оно говорит о будущем, туманном и призрачном, но не менее притягательном. Предвестье это сияло подобно глазам Остряка, и именно оно помогало мальчику пережить тумаки, которые ему отвешивал Снелл.
Бедек с Остряком вспоминали прошлые деньки, когда они вместе охраняли караваны, и прошлое казалось Драсти другим миром – неведомым, потому что он существовал до того, как мама встретила Насильника, и в котором свершались великие подвиги, жизнь кипела, солнце светило ярче, закаты были красочнее, в ночном небе сияли звезды, а луну не скрывала дымка. Люди в том мире были выше и благороднее, и им не было нужды вспоминать прошлое, ведь они как раз жили в нем.
Может, таким станет и будущее – время, в которое вытягивается Драсти.
Снелл скрючился в своем темном углу; его глаза и злобная ухмылка предвещали нечто нехорошее.
Мирла принесла мальчикам полные тарелки еды.
Обрывки папируса занялись быстро и черными хлопьями устремились вверх по каминной трубе. Глядя на них, Дукер представлял стаю ворон, что уносят с собой воспоминания и мысли, которые можно было бы оживить, дабы нынешняя жизнь не казалась такой бесполезной. Сколько историк ни старался, он так и не смог вспомнить лиц или написать хронику ужасных событий, свидетелем которых стал. Рассказ выходил пустым и безжизненным, словно рассказывал мертвец.
Кем были товарищи, шедшие с ним бок о бок? Кем были те виканцы и малазанцы, те чародеи и воины, те солдаты и жертвы, ныне оставленные вдоль дороги безмолвными памятниками тщетности своих усилий и вынужденные наблюдать, как по земле ползет их тень?
Бальт. Сон. Сормо И'нат.
Колтейн.
Имена он помнил, но не лица.
