Барышня ищет разгадки (СИ)

— Где вы сегодня были и чем были так заняты, что ничего не слышали?

— Да в больнице я была, где мне ещё быть-то! Знакомилась с местным населением… живым и мёртвым, — фыркнула я. — Вот только недавно пришла.

До меня всё ещё не доходило, кто и куда меня звал, что я не отзывалась.

— Очень хорошо, — он смягчился. — Тогда рассказывайте о результатах вашего знакомства. Кого видели, что делали.

Он ведь мне начальник, да? В большей степени, чем доктор Зверев? Значит, нужно отчитываться. Я рассказала о Звереве, о Брагине и Василии, и о том, что прямо с ходу приступила к работе.

— Сейчас, я вам точно скажу, у меня ж записано, как вы просили.

Лист бумаги, на который я занесла все сегодняшние случаи, лежал сложенным вчетверо в кармане платья, я достала и разгладила. Добавила ещё один магический шар — потому что писала мелко, чтоб всё уместить.

— Давайте сюда, сам гляну, — он вытащил лист из моих пальцев и развернул.

Взглянул на мои каракули. Потом на меня. Потом ещё раз на лист. Положил лист на стол, выдохнул.

Я ничего не поняла кроме того, что он, кажется, снова злющий. А он рассмеялся.

— Что смешного вы нашли в этих записях? — всё же спросила я.

— Это гениально. Пишите, Ольга Дмитриевна, никто ничего не поймёт. Включая меня. Всё правильно.

Я не успела расспросить, о чём это всё, когда вошла Надежда, поклонилась Соколовскому и поставила на стол поднос с чаем, нарезанным белым хлебом, малиновым вареньем и мёдом. Он едва успел вытянуть из-под чашек тот самый злополучный лист. Надежда же разлила чай, а чайник поставила на печь, чтобы потом можно было налить снова.

— Благодарю вас, любезная девица, — кивнул ей Соколовский.

— Девицу зовут Надеждой.

Надежда распахнула глаза широко-широко и низко поклонилась. И исчезла — только юбка мелькнула в двери. Соколовский же усмехнулся и протянул мне мой лист.

Я посмотрела… и рассмеялась. Потому что писала я для скорости карандашом и на чистом русском языке. Моём домашнем русском языке. И сокращала слова привычно, и значки некоторые ставила.

Вообще я неплохо научилась писать по-местному, лекции почти всегда писала именно так. Поначалу прорывались прежние навыки, я их давила — мне же здесь жить, нужно делать, как правильно здесь.

А тут, видимо, холод и усталость добили, и вылезло то, что долго лежало под спудом, и здравствуйте, Ольга Дмитриевна, вы так глупо спалились.

— Так вышло, — пожала я плечами.

Он хищно огляделся, щелчком пальцев поставил завесу от прослушивания и спросил:

— Это язык вашей родины, я верно понял?

Что теперь? Сама виновата.

— Верно.