Антология советского детектива-1

Умерла его жена, а через год после ее смерти погибла в железнодорожной катастрофе единственная дочь — студентка. Ганс Шульц сразу постарел, потерял интерес к делам и начал постепенно отходить от партийной работы. Его фабрика пришла в упадок. Правда, старик все-таки сумел избежать разорения, удачно ликвидировал свои дела и собирался уйти на покой. Но он очень страдал от одиночества и боялся, что с уходом от дел тоска совсем отравит ему жизнь. Поэтому он решил выписать из России племянника и усыновить его.

Встречая Фридриха, Ганс Шульц волновался. Его и раньше беспокоило многое — каков человек Фридрих, будет ли питать родственные чувства к старому дяде, ведь они совершенно не знают друг друга, хорошо ли он воспитан.

Но страх перед одиночеством заглушал эти сомнения. Сейчас, перед встречей, они возникли с новой силой и растревожили старика.

Ганс Шульц посмотрел на часы — десять часов утра. Вот-вот должен прибыть поезд. Из-за станционных построек показался паровоз, который, натужно пыхтя, медленно, словно одолевая подъем, приближался к платформе.

Шульц увидел Фридриха издали и хотел было броситься навстречу, но больные ноги отказали, суставы точно окаменели.

Фридрих узнал старика, которого видел на семейных фотографиях, и поспешил к нему. Ганс Шульц заключил его в объятия и от радости прослезился.

Из суетящейся толпы за этой встречей внимательно следил худощавый мужчина лет пятидесяти, в очках с толстыми стеклами. Он никого не ожидал, и, видимо, встреча дяди с племянником была единственным, что его интересовало на вокзале. Он заметил, что молодой человек был взволнован и вначале держался неуверенно, но, ободренный теплой встречей, почувствовал себя свободнее, взял растроганного старика под руку.

Когда Шульцы в сопровождении носильщика с чемоданами направились к выходу из вокзала, человек в очках с толстыми стеклами вышел на привокзальную площадь через другую дверь и сел в старенький “ситроен”.

— Как ваше здоровье, дядя Ганс? — спросил Фридрих, усаживаясь в машину вслед за стариком.

— Ох, не спрашивай, Фридрих. Das Alter ist Spital, das alle Krankheiten aufnimmt. Но больше всего одолевает одиночество. Дома как в склепе. Теперь не будет тоскливо, — и он снова обнял племянника, потом полез в карман и, вынув коробку, извлек из нее таблетку и отправил под язык.

Радость была слишком обременительна для потрепанного сердца старого нациста.

Машина Шульца тронулась с места, “ситроен” двинулся за ней.

— Поезжай по набережной, — сказал Шульц шоферу. — Я хочу показать племяннику Мюнхен. Здесь родился твой отец, — поглядывая на Фридриха, добавил он. — Мюнхен город искусств и музыки. Я бы сказал, один из культурных центров Европы, А сколько здесь выдающихся политических деятелей, некоторых из них скоро признает весь мир.