18
0
Ошеломленный, стоял Донцов около двери с запиской в руке, и лязг запираемого надзирателем замка хлесткими ударами отдавался в мозгу.
Ей необходим уход, хорошее питание. Ребенок в тюрьме... Чудовищно!
Первым его побуждением было немедленно попросить надзирателя вызвать начальника тюрьмы. Но нет, это не годилось. Его могли попросту упрятать в карцер.
— Эй, Рухи-эффендим, скоро нам принесут обед?! — прикрикнул Кыро в надежде, что надзиратель еще не ушел и услышит его.
«Обед, обед, — повторил Михаил про себя. — Обед...»
Выпрямился, шагнул на середину камеры.
— Слушайте меня! — голос его прозвучал властно.
— Скоро принесут обед. Я его есть не буду. И пусть не ждет пощады тот из вас, кто вздумает к нему прикоснуться. Вы меня поняли?
— Нет, кочак, — сказал Зия. — Почему ты не желаешь есть? И зачем пропадать обеду?
— Я объявляю голодовку, и они, — кивок в сторону двери, — должны узнать об этом прежде, чем я протяну ноги.
Михаил не притронулся ни к обеду, ни к ужину. А утром, когда принесли завтрак, Кыро демонстративно выставил миски с его вчерашней едой в коридор, сообщив надзирателю, что «урус» объявил голодовку.
Немало прочитал Михаил книг, где описывались голодовки в царских тюрьмах. Он восторгался железной стойкостью и выдержкой политзаключенных. Но действительность не шла ни в какое сравнение с литературными описаниями. Это он почувствовал на вторые сутки голодовки. Его тело требовало еды. Отбрасывая все резоны, сминая волю, оно орало: есть! есть!! Одурманенное голодом сознание один за другим приводило доводы против голодовки. Требовались сверхчеловеческие физические усилия, чтобы удержать руку, которая сама тянулась к пище.
В середине дня Михаил лег и попытался заснуть. Французы говорят: кто спит, тот обедает. Но сон не приходил. Заснуть удалось только вечером. Ему приснилось, что он ест хлеб с маслом и запивает сладким чаем. Он открыл глаза — было темно. Острый, невыносимо желанный запах хлеба ударил в нос. Рука нащупала миску, рядом — куски хлеба, сгребла их... «Все пропало», — пропищал тоненький голосок откуда-то из глубин мозга.
— Врешь! — закричал он в последнем порыве отчаяния. — Не сломишь!
Куски полетели куда-то в угол.
Михаил мучился до утра.
После завтрака, который остался нетронутым, пришел начальник тюрьмы — высокий толстый человек в феске и шароварах.
— Бунтуешь? Карцера захотел?
Михаил поднялся со своего ложа, сказал как мог спокойно и внушительно:
— Господин начальник тюрьмы, я не прикоснусь к пище, пока не поговорю со следователем Экшиоглу, и вам не избежать неприятностей, если в этой тюрьме умрет с голоду человек, который даже не знает, за что он сидит.
Начальник тюрьмы неопределенно хмыкнул и ушел.
