Антология советского детектива-1

Рядом, в кресле, которое он покинул несколько минут назад, развалясь сидел человек лет тридцати пяти, в коричневом костюме с золотой брошью в галстуке. У него было костистое, обтянутое желтоватой кожей лицо, крупный дугообразный нос и холодные, ничего не выражающие глаза. В интонации, в произношении гласных угадывался армейский шик, некогда распространенный среди провинциального офицерства. Он говорил «лубэ-эзный», «в самём дэ-элэ».

Михаилу этот бывший офицерик со своим гарнизонным шиком показался до такой степени неправдоподобным, музейным, далеким от современности, что он улыбнулся.

— Смэ-эяться изволите?

«А ты хотел, чтобы я плакал? Не получится, господин живой труп», — вертелось у Михаила на языке.

Он промолчал. Музейный русский язык этого типа вызвал в нем ощущение превосходства. Он сумел успокоиться, привести в порядок мысли. Нет, он не совершил ошибки. Тут другое — самонадеянность. Он не допускал, что построенную им цепочку причин и следствий так легко разорвет непредвиденная случайность... Но цепочка разорвана, он попался, и надо немедленно приспособиться к новым условиям. Что его ждет? Выдача полиции? Вряд ли.

Сейчас Лаврухин наверняка расспрашивает о нем Юрия. Что бы тот ни сказал, Лаврухин понимает: советский разведчик не случайно очутился в его квартире — нащупана вербовочная кухня. Этого достаточно, чтобы Лаврухин отбросил мысль о выдаче. Ведь в полиции Михаил наверняка расскажет все, что ему известно о деятельности Брандта и Лаврухина. Остается смерть. Но сомнительно, чтобы его убили в квартире. Много возни, да и опасно... А ведь Лаврухин, по словам Эммы Карловны, собирается получить французское гражданство. Ему нельзя рисковать — малейшее подозрение, и с мечтой о гражданстве придется распроститься. Вот где его уязвимое место..."

"Быстрой пружинящей походкой вошел Лаврухин. И Донцов отметил: хромота его совершенно сгладилась.

— Оставьте нас, Шевелев.

— Слушаюсь.

Лениво, точно невыспавшийся кот, горбоносый поднялся с кресла.

— Мэжду прёчим, Алекс, — пренебрежительно роняя слова сквозь зубы, проговорил он, — парень вэсэльчак. Я бы на вашем мэсте...

— Хорошо, Шевелев, идите.

Лаврухин сел за письменный стол.

— С приездом, господин Донцов, он же Лентович. Давно изволили прибыть из Москвы?

В тоне его не было ни злорадства, ни издевки, ни жесткости, — казалось, он разговаривал с добрым знакомым.

Михаил молчал. Не потому, что не хотел признать себя Донцовым — это ничего не изменило бы, и не потому, что не хотел назвать срок приезда — срок он мог бы назвать любой. Престо он предоставлял говорить Лаврухину в надежде, что тог, возможно, откроет свои намерения.

— Я вас узнал сразу. Помните Баку, опиумокурильню? — Он подошел к журнальному столику, взял сигареты, вернулся на место.