Александр Агренев. Трилогия (СИ)

Тогда, после блестящего окончания Коммерческого училища, с присвоением личного почетного гражданства, он считал, что ему открыты все дороги, и сам черт не брат. Поработал с годик у дяди, нахватался полезных знакомств и потерял сословное чинопочитание — скупая библиотеки разорившихся дворян, на многое начинаешь смотреть чуточку иначе. Вот только продолжателем дел и наследником дядюшки стать не получилось — увы, достаточно быстро пришло осознание, что книготорговое дело не его стезя. Устроился в торговый дом купцов Хлудовых, провел несколько удачных сделок и сразу понял — вот оно, то, что ему точно по нраву! Еще дюжина сделок, неплохие комиссионные, новые знакомства среди московских торговых ""зайцев""-посредников, затем переход на ""вольные хлеба"", разом отразившийся на размере его комиссионных, опять несколько удачных сделок с его участием… То есть, это он так думал, что удачных — до тех самых пор, пока его не пришли заключать под стражу.

Ни товара, ни денег он вернуть не смог.

— Вот, Григорий Дмитриевич, прошу любить и жаловать — Сухаревский рынок. Несколько обязательных правил, с вашего позволения. Ничего без меня не покупать, съестного не пробовать, что бы там не предлагали, портмоне в толкучке не доставать — да и вообще, желательно бы часть денег прямо сейчас переложить в другое место.

А то попадаются такие ловкачи — не приведи господи! Обворуют так, что ничего и не почувствуете.

Вопреки ожиданиям, его спутник не стал пренебрежительно хмыкать и показывать, что у него-де ничего не своруют. Молча достал портмоне, извлек все сотенные, парой движений свернул их в плотно-плотно скрученный рулончик и сунул куда-то подмышку. Достав взамен узкий стальной прямоугольничек магазина, с поблескивающими внутри патронами.

Кинул во внешний карман, и усмехнулся:

— Пускай его тащат, не жалко.

Длинные ряды палаток, за ними — извилистые змеи торговых рядов, где разнообразнейший товар (зачастую напоминающий обычный помойный хлам) выкладывали прямо на земле, или на крышках специальных сундуков-прилавков. Самовары, ботинки, жестяные трубы и обломки бронзовых подсвечников, сами свечи, медные тарелки и блюда, корзинки-плетенки, доверху наполненные резанными из липы ложками. Штаны, дюжину которых кто-то сообразительный подвесил на длинный шест, и теперь они полоскались на ветру этакими своеобразными стягами.

Галоши, санки, кочерги и опять подсвечники — только на сей раз целые. Разные хозяйственные мелочи, выложенные на слегка подранном извозчицком армяке (продавалось и то, и другое), ведра с гвоздями, пустые бочонки, лыковые и соломенные лапти, платки, опять ботинки… И запахи. В основном старой ткани, дегтя и окислившейся меди, клея, масляной краски и опять же старой бумаги — такой вот своеобразный букет.