Александр Агренев. Трилогия (СИ)

Но по жизни своей был перекати-полем, то бишь сельским коробейником, и пришел в первопрестольную на заработки аккурат перед одна тысяча восемьсот двенадцатым годом. Как-то перебедовал лихое время, затем торговал подержанными вещами и кое-какими поделками с родной деревни… Жизнь прожил долгую и достойную, не то что некоторые. Именно благодаря его трудам дед смог переехать на Смоленский рынок, и открыть торговлишку, причем вполне приличной галантереей. Батюшка продолжил семейную традицию, торгуя с лотка на Сухаревке прямо рядом с лавками букинистов, и, ценой немалых лишений, трезвой жизни и жесточайшей экономии буквально на всем — открыл собственное заведение.

Между прочим, прямиком в Китай-городе, рядом с Ильинскими воротами. Казалось, мечта исполнилась… Вот только ненадолго — во время большого пожара сгорела лавка, сгорел склад, а вслед за ними умер и отец — сердце не выдержало крушения дела всей жизни. Если бы не брат матушки, книготорговец Астапов, пошло бы семейство Ярославцевых нищенствовать, или в приживалки к родственникам. А так — подкинул немного денег, затем оплатил обучение племянника в Коммерческом училище — несмотря на то, что сам отдавал каждый месяц немалую арендную плату за свою букинистическую лавочку (знаменитую, между прочим, на всю Москву). Одним словом — вывел в люди, за что он и был ему безмерно благодарен.

— А это у нас Лубянская площадь, Григорий Дмитрич.

Долгин довольно огляделся и ненадолго застыл, впитывая в себя очередной вид старой Москвы. Затем щелкнул портсигаром, затянулся, и мимолетно скользнул опытным взглядом по изящной фигурке и прочим достоинствам очень даже хорошенькой барышни, проходящей мимо него по тротуару.

Хмыкнул, и с глубоким удовлетворением подкрутил кончики усов. Его явно заметили!

— Хороша!

Тимофей согласно кивнул, недолго постоял, определяясь, и решил, что на роль следующей главной достопримечательности прекрасно подойдет Сухарева башня. Потом можно будет оглядеть Шереметьевский странноприимный дом, затем насладится видом любимицы всех московских букинистов, церкви Троицы Живоначальной в Листах, ну и напоследок немного пройтись по Сухаревскому рынку. Кстати — рынок этот был целым миром, расположившимся на двух тысячах квадратных саженей, со своими ""аборигенами"", завсегдатаями и неписаными законами.

Собственно, отличнейшее знание Москвы вообще, и подобных ""Сухаревке"" мест в частности и вызволило его из долговой кабалы — в которую он попал (нашлись люди добрые, просветили) не без сочувственного участия одного купца-миллионщика. С-сволочь!"

"При воспоминании о коммерции советнике Гавриле Гавриловиче Солодовникове, у молодого мужчины непроизвольно сбилось дыхание и сжались кулаки.