Женщины Цезаря

Мужчинам нравятся женщины, которые смеются сами и заставляют смеяться их. Быть мужчиной так трудно: вся эта общественная борьба, необходимость зубами и когтями добиваться своего, когда кругом таятся враги. Женщину, которая приносит больше радости, чем огорчений, всегда будут любить. И Юлия теперь знала, ее будут любить всегда. Недаром она была дочерью Цезаря. Некоторым вещам Аврелия не могла ее научить, и этим вещам она научилась сама.

– В таком случае, насколько я понял, – сказал Цезарь, прижавшись щекой к ее волосам, – наш Брут не даст мне в глаз при следующей встрече?

– Конечно нет! Если Брут будет думать о тебе из-за этого хуже, ему придется дурно думать и о своей матери.

– Очень правильно.

– Ты видел Сервилию в эти пять дней, tata?

– Нет.

Небольшая пауза. Юлия шевельнулась, собралась с силами, чтобы продолжить разговор:

– Юния Терция – твоя дочь.

– Думаю, да.

– Я хочу познакомиться с ней.

– Это невозможно, Юлия. Даже я не видел ее.

– Брут говорит, что по характеру она похожа на мать.

– Если это так, – сказал Цезарь, сняв Юлию с коленей и поднимаясь, – лучше, чтобы ты ее не знала.

– Как ты можешь быть вместе с кем-то, кто тебе не нравится?

– С Сервилией?

– Да.

Расцвела его чудесная улыбка, глаза сощурились, скрыв белые веера в уголках.

– Если бы я знал это, птичка, я был бы достойным отцом своей хорошей дочери. Но я не знаю. Иногда я думаю, что даже боги этого не понимают. Может быть, все мы ищем в другом человеке нечто вроде эмоционального завершения, хотя так никогда и не находим. Во всяком случае, мне так кажется. А наши тела выдвигают требования, которые противоречат нашему разуму, и все запутывается еще больше. Что касается Сервилии, – Цезарь дернул плечом, – она – моя болезнь.

И он ушел. Юлия тихо постояла, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Сегодня она перешла мост. Детство закончилось. Она стала взрослой. Цезарь протянул ей руку и помог перейти на его сторону. Он открыл ей душу, и она почему-то знала, что раньше он не пускал туда никого, даже мать. И Юлия стала танцевать. И так, танцуя, она оказалась возле комнат Аврелии.

– Юлия! Танцы – это вульгарно!

«И это, – подумала Юлия, – моя avia!» Вдруг ей стало так жаль свою бабушку, что она обняла ее и чмокнула в обе щеки. Бедная, бедная avia! Сколько в жизни она, наверное, упустила! Неудивительно, что она и tata то и дело ссорятся!

– Мне было бы удобнее, если бы в будущем ты приходил в мой дом, – сказала Сервилия, входя в комнаты Цезаря на улице Патрициев.

– Это не твой дом, Сервилия, это дом Силана. Бедняга и так уже терпит достаточно, чтобы еще видеть, как я прихожу в его дом совокупляться с его женой! – резко возразил Цезарь. – Мне нравилось поступать так с Катоном, но Силана я таким образом не оскорблю.