3
0Закорачивает тремором и болью.
Все, что могу – обнять ее. Упорно гоню мысли о том, что знай мама Таня всю ситуацию, на порог бы меня не пустила. Тактильно отдаю тепло.
– Может, ты ей еще объяснить попробуешь, что быть всегда победителем невозможно? – шепчет пару минут спустя, когда я уже направляюсь к лестнице, чтобы подняться наверх.
– Попробую, – обещаю приглушенно.
И начинаю подниматься.
Сегодня это восхождение требует от меня непостижимых усилий. Словно не на второй этаж взбираюсь, а на вершину горы. Подъем на Говерлу с растянутой связкой видится отныне сущей херней.
Завершая проход по плоскости коридора, пытаюсь отдышаться. Но все системы организма упорно не поддаются контролю, какие ритуалы я с собой ни провожу. У двери Маринкиной комнаты резко даю по тормозам.
Вдох-выдох. Взрыв в груди. Ударная волна по периметру.
Крутит нещадно от одной лишь мысли, что увижу ее. Биологические особенности тела терпят фундаментальные изменения. Исчезают нормы физического положения органов и слетают все их функции.
Кислород чрезвычайно быстро сгорает в легких, не успеваю новый набирать. В глазах после жжения ощущается влага. В горле раздувается огненный ком."
"Вдох-выдох.
Вхожу без стука. Без остановок шагаю к кровати. Моргаю и замираю, в то время как Маринка подскакивает и слетает с кровати.
– Ты… – выдыхает с таким валом чувств, что меня с головой накрывает. Лучше бы я ослеп, чем видеть в ее глазах всю эту ненависть. Даже удары, когда Чаруша на меня набрасывается, невзирая на всю ее ярость, не имеют той уничтожающей силы, что выдает взгляд.
И я осознаю: все, что пережил за прошедшие десять дней – несмертельно. Убивает меня лишь сейчас. Изнутри эта смерть следует. Из каждого, мать вашу, органа.
И хуже всего, что сказать мне ей нечего. Сам не знаю, зачем пришел. На что рассчитывал. Просто хотел увидеть. Убедиться, что в порядке. Теперь вижу, что нет, а помочь неспособен.
Каким, на хрен, образом, если ее при виде меня колотит?
– Издеваешься? Мало тебе?
Лишь сейчас понимаю, что она даже не кричит. Все это выпаливает приглушенно. Вероятно, не хочет, чтобы кто-то услышал. Но, блядь, в каждом ее слове столько надрыва, что оглушает, проникает внутрь и разносит на куски.
– Мне? – так же сердито указывает Маринка на медведя.
– Тебе, – хриплю, протягивая свой жалкий подкат.
Если бы мог, это было бы мое перебитое сердце. Сука, по сути, это оно и есть. Фигурально. Как способен, выдаю.
