За короля и отечество

Сон его представлял собой адскую смесь картин: конный бой, мужчины в кожаных доспехах поверх грубых шерстяных одежд, умирающие под ударами мечей; пылающий Белфаст, боевики оранжистов, хладнокровно стреляющие в женщин и детей; взмахи тяжелых копий, толпа мужчин с разукрашенными синей татуировкой лицами, наваливающаяся на упавшего всадника; брызги алой крови на грязном, истоптанном поле, на обшарпанном столе, на мостовой Клонарда…

Он отогнал от себя все эти угнетающие воспоминания и принялся осматривать помещение. Отделка стен оказалась качественнее, а потолок выше, чем он ожидал.

Метра три на четыре в плане. Белый штукатурный потолок потемнел от копоти, источником которой были скорее всего несколько висевших по углам глиняных светильников. Фитили были прикручены, заливая комнату неярким золотистым светом. Пол был самый заурядный, каменный, — зато плиты его были подогнаны друг к другу с изрядной тщательностью. Известковая штукатурка на каменных стенах украшалась фресками со сценами охоты.

Стиль напомнил римские фрески, что его изрядно удивило.

Во всем шотландском Лоуленде не оставалось памятников римской культуры; по крайней мере он ни о чем таком не слышал. Да, вдоль Стены Антония и хребта Гаск сохранились остатки небольших крепостей и сторожевых башен, и еще одна цепочка таких же протянулась вдоль Стены Адриана в пограничных графствах… но вилл, да еще с фресками… Такого он не помнил. Куда же он в таком случае попал?

Он все еще ломал голову над этим вопросом, когда проснулась та часть его раздвоенного сознания, которая принадлежала Анцелотису, — и сразу же попыталась разобраться с попавшим в его голову чужаком.

После почти непроизвольной попытки позвать на помощь Анцелотис со Стирлингом достигли обоюдного соглашения не мешать друг другу учиться ходить. Дело в том, что первая попытка — при том, что оба решительно боролись за руль общего тела, — не позволила им одолеть больше двух шагов, после чего они оказались на полу. Падение было болезненным, зато сам каменный пол показался Стирлингу неожиданно теплым на ощупь.

Оба хором выругались вслух — замысловато и с чувством, один на этом бритонско-валлийском, другой на современном английском. Стирлинг сразу же спохватился и настрого приказал себе даже не думать на родном языке. Не мог же он позволить себе ляпнуть что-либо по-английски в присутствии посторонних. Конечно, так Седрик Беннинг нашел бы его быстрее и вернее, а союзник ему нужен очень и очень, — но ведь точно так же его может услышать и Бренна МакИген.