9
0Но больше всех нравилась Саган. Начало семидесятых годов, когда мы кончали школу, было временем ее триумфа. Мы зачитывались ее вещами. «Любите ли вы Брамса?» — тогда мне казалось, что ничего лучше написать нельзя. А из поэтов, конечно, Бодлер и Аполлинер. У меня даже есть томик Аполлинера. Десять лет назад я купила его за сумасшедшие деньги, отдав целых пятьдесят рублей. Мы чуть не остались голодными из-за Аполлинера, но дочери своей я читала его вслух; может, поэтому она полюбила французскую литературу."
"Она прошла в столовую и вернулась с небольшой книгой в руках. Дронго узнал этот изящный переплет. Книга действительно была редкостью и была издана в восемьдесят пятом тиражом всего десять тысяч экземпляров.
Татьяна Николаевна наугад раскрыла книгу и прочла первые строчки:
Под мостом Мирабо тихо катится СенаИ уносит любовь,Лишь одно неизменно,Вслед за горем веселье идет непременно.Он слушал стихи хорошо знакомого Аполлинера, будто до этого не знал их. Женщина продолжала тихим голосом:
Уплывает любовь, как текучие воды,Уплывает любовь.Как медлительны годы,Как пылает надежда в минуту невзгоды.На последнем абзаце она запнулась, и вдруг, к ее огромному удивлению, он закончил за нее:
Вновь часов и недель повторяется смена,Не вернется любовь, Лишь одно неизменно.Под мостом Мирабо тихо катится Сена.Пробил час, наступает ночь,Я стою, дни уходят прочь![1]Она закрыла книгу, поднялась, подошла к нему, глядя в глаза.
— Вы знаете это стихотворение?
Он тоже встал.
— «Мост Мирабо» — одно из самых известных стихотворений Аполлинера.
Она глядела ему в глаза минуту, другую.
— Поцелуйте меня, — попросила она.
Он наклонился, касаясь губами ее щеки. Более целомудренный поцелуй трудно было представить.
Она усмехнулась:
— Спасибо.
— Не обижайтесь. — Оправдываться в такой ситуации было глупо и как-то смешно. — Просто мне трудно решиться на что-то большее. В соседней комнате ваш сын. Но я и сам довольно нежданный визитер.
Она чуть приподнялась на цыпочках и поцеловала его сама.
— Ну, все, — сказала она, — будем пить кофе. Да, совсем забыла, вы же хотели чай.
Томик Аполлинера так и остался лежать на столе. Она налила ему чаю, себе крепкого кофе. Пили они снова в молчании, но на этот раз тишина была более многозначительной.
— Я все-таки постелю вам в столовой, — поднялась женщина.
— Хорошо. — Он чувствовал себя неловко — как насильник, забравшийся в чужую квартиру.
Она вышла в спальню, прошла в столовую, и несколько минут было слышно, как она раскладывала диван, стелила постель, взбивала подушку.
Наконец она снова появилась на кухне.
— Рано утром я уйду, — словно оправдываясь, сказал он.
— Как вам будет угодно. — Про Аполлинера больше не было сказано ни слова.
Она вернулась в свою комнату.
