8
0
— Пятнадцать тыщей крон, — сказал он. — Мне надо пятнадцать тыщей крон.
Я потряс головой. Никому из нас никто бы не дал в долг такие деньги. У нас обоих и так было предостаточно займов. Авиабилеты для банка не гарантия.
— Где ты сегодня ночуешь? — спросил я.
Он жестом ответил: посмотрим, мол. И тут меня ужалило:
— А где ты спал сегодня?
Зверь показал в улыбке свои волчьи зубы, но смутился — я застал его врасплох.
— Тронгсунд, — сказал он.
Я ткнул его в бок кулаком и фыркнул.
— Днем ты телохранитель у меня. А по ночам сторожевой пес у Кристины Боммер. Да где ты спал-то? На коврике у двери?
Ему было явно неловко.
— Сегодня я сплю дома, — сказал я.
Его глаза расширились. И он сказал грустно:
— Нельзя.
— Должен. Жду звонка.
— Кто будет звонить?
Я изобразил жестом «посмотрим», научился у него. И добавил:
— Не знаю. Шанс есть у многих.
Теперь в бок кулаком ткнул меня он. Я засмеялся:
— Русская рулетка по телефону! С тобой когда-нибудь раньше было такое?
Его ржавый фургон стоял на парковочной террасе дома в Тенета. Мы оставили «пежо» в гараже. Зверь сбегал за своим моряцким мешком в квартиру, которую он делил с двумя другими аргентинцами.
— У нас еще три часа, — заметил он, выворачивая фургон к мостам у магистрали из Тенета.
— Поезжай к заправочной станции ОК у поворота на Ринкебю, — сказал я.
Разгреб барахло, накопившееся в бардачке, и достал листок бумаги и ручку.
— Пятнадцать тысяч, — сказал я, когда он остановился на шумной стоянке.
И тщательно выписал цифру. Потом мы сидели, уставившись на бумажный листок.
Наш фургон, маленький фольксвагеновский автобусик, у которого текли сальники, с грохотом въезжал в Юрсхольм, а за нашими спинами садилось солнце.
— Это в Швеции самый классный город, — сообщил я. — Основан братом дедушки Улофа Пальме.
Зверь сделал один из своих выразительных жестов.
— Да-а, — философски сказал он, — у нас в Аргентине такие штуки тоже есть.
Я таки напутал с маршрутом, и порядочно. Брагевэген, и Агневэген, и Одинвэген, и Валевэген, и Иотавэген. Мы выехали на виляющую набережную, и я бросил взгляд поверх воды.
— Вот это называется Свеавикен, — сказал я. — В честь великой реформы дяди Пальме. Интересно, как это место называлось раньше? Взгляни на другой берег, на Лидингё. Вон та элегантная конструкция называется Окуневая пристань.
— Да-а, — снова отозвался Зверь, — а как же все-таки прошлое имя Свеавикен?
— Черт его знает, — ответил я. — Но попробуем догадаться. Здесь тогда вывели первые канализационные стоки. Значит, залив наверняка называли Говняным. А когда — уже позднее — в Юрсхольме стала селиться знать, залив переименовали в Гуано-Бей.
Зверь сбросил скорость и, выпячивая губы, стал разглядывать лес мачт в лодочной гавани.
