Виват Россия!

И Матвеевич с Фомичом тоже так говорили, а тут вы!

– Вот и вернулся, – улыбаясь, произнёс Алексей. – Ну пошлите в дом, а то стоим, на всю улицу горланим.

– И то верно, – согласился Макарович. – А то с утра тут двое соглядатаев отираются. Герасим говорит, что в первую неделю, как только полк вернулся, тоже тут стояли, вынюхивали, и с сегодняшнего утра опять они же толкутся.

– А я вам говорил, я говорил! – воскликнул служка. – А вы сумневались. А оно вот как, барин ещё вернуться даже не успел, а они уже встали. У меня-то ведь глаз намётан, сколько уже лет здесь, у Обводного канала, живу, небось, кажного в округе в лицо знаю.

– Смотри-ка, всё-таки не доверяют, ищеек выставили, – покачав головой, сказал Алексей. – Ну да пусть вынюхивают, мы ничем противозаконным заниматься не собираемся. Вы лучше скажите мне на милость, как же так получилось, что вы все вместе собрались?

– Виноваты, прощения просим, ваше превосходительство, что без спроса в вашем доме ошиваемся, – повинился Дубков. – Мы бы никак такое себе не позволили, да нам подполковник Хлебников с Гусевым предложили за домом пока приглядеть.

– Куда это вы съедете, командира, что ли, своего решили бросить? – нахмурив брови, грозно проговорил Алексей. – Отставить всякий съезд! Так-так-так, отставных старослужащих, говоришь, к себе забрать, Иван Макарович? – Он оглядел притихших ветеранов. – А я-то смотрю, все в мундиры одетые, но без унтерских галунов.

"– Барин, да вы к столу сразу проходите, – позвал Герасим. – Сейчас вам ужин разогреем и самовар поставим. За чаем-то оно завсегда лучше беседы вести. Глашка! – крикнул он что есть сил. – Барин вернулся, на стол быстрей собирай! Степан Матвеевич, ты человек интендантский, вот тебе, значит, полтинник. – И достал из кошеля серебряные монеты. – И ещё пару гривенников к нему. Сбегай к купцу Кашкину на соседнюю улицу, прикупи к чаю чего-нибудь: пряников там, калачей и махотку[10] масла, спроси, свежий ли окорок, не заветрен ли, глянь сам с пристрастием, ежели хороший, так пусть добрый кусок отрежет.

– Ладно-ладно, Герасим, не бои́сь, небось, не подсунет теперь худого, – отмахнулся Усков. – Два раза я его уже срамил. Чего уж он, совсем, что ли, дурной?

– Стёпа, ты на улице ещё оглядись, – попросил гонца Макарович. – Там эти топтуны али уже ушли?

– Понял, гляну.

– Ну, рассаживайтесь и рассказывайте, братцы. – Алексей указал на стоявшие у стола стулья и скамейку.