2
0
— Бывала ли она у вас дома, в этой квартире?
Снова молчание, а потом вопрос:
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
— Отвечу вам откровенно. Я показал фотографию Эвелин Жав вашей консьержке, и та утверждает, что по меньшей мере дважды видела, как та поднималась к вам, причем второй раз это произошло шесть недель тому назад.
— Консьержка лжет, она ошиблась в отношении личности посетительницы».
У девушки за соседним столом вырвалось:
— А ты кому веришь? Консьержке или доктору?
Воистину они читали в одном и том же темпе. Ее возлюбленный ответил:
— Все консьержки — ведьмы, но доктор явно чувствует себя не в своей тарелке…
— Говорила же тебе, что это любовная история…
Мадам Мегрэ, уже просмотревшая, вероятно, не столь длинную заметку в своей газете, держала теперь газету на коленях, задумчиво разглядывая суетливых туристов.
Мегрэ, забыв, какую роль играет в уголовной полиции, которой посвятил всю жизнь, с удивлением осознал, что спокойно почитывает разглагольствования журналиста, как самый простой смертный на этой улице. И тут он внезапно сделал небольшое, но поразившее его открытие."
"Обычно моралисты, те, кто испытывает зуд поучать себе подобных, настойчиво проталкивают тезис о том, что набрасываться на сообщения о преступлениях и катастрофах читателей побуждает нездоровая или даже извращенная психика.
Не очень глубоко над этим задумываясь, Мегрэ еще вчера был склонен поддержать такую точку зрения. Но сейчас он неожиданно понял, что все обстоит не так просто, и на смену его оценок в известной мере повлияла молоденькая соседка.
Разве читатели не так же взахлеб проглатывают рассказы о героических и необыкновенных делах? И когда еще видели столь многочисленную и возбужденную толпу, причем глубокой ночью, на Больших бульварах, как при встрече Линдберга[2]? Просто люди жаждут знать, каков предел, которого может достичь человек как в добре, так и во зле, — не так ли?
А любопытство соседней девчушки, не было ли оно вызвано ее, новичка в любви, желанием выяснить, где пролегают границы этого чувства? Быть может, она надеялась, что газета и ход следствия по делу о смерти на бульваре Османн просветят ее.
Лассань продолжал накручивать, извлекая максимум из своего эксклюзивного интервью:
«Тогда мы его спросили:
— К вам часто ходят женщины, месье Негрель?
— Некогда такое бывало.
— Что вы подразумеваете под „некогда“?
В течение всей нашей беседы он, не переставая, смолил сигареты и давил окурки о подоконник открытого окна.
— Уже год, как я помолвлен. Полиции это известно. Должно быть, уже допросили мою невесту и делать из этого тайну бесполезно.
— Можно узнать ее имя?
— Вам его наверняка сообщат на набережной Орфевр. Мне не пристало это делать.
— Она живет с родителями?
— Да.
