12
0Франсина, сопровождаемая любовником, села в черную машину.
— Идемте, патрон…
Люди, стоявшие вдоль тротуаров, не трогались с места, и только фотографы бежали по середине улицы.
— Это все? — спросил Мегрэ, оборачиваясь.
— Нет других членов семьи, нет друзей…
— А квартиранты?
— Малески назначен прием у врача в десять часов, а толстуха Вирво на сеансе массажа…
Проехали две или три улицы, по которым доводилось бродить комиссару. Он набил трубку и стал смотреть на дома за окном машины; Мегрэ очень удивился, обнаружив, что они подъехали к вокзалу.
Кладбище находилось неподалеку, по другую сторону железной дороги, за пустырем.
Таким образом, если не считать служащих похоронной конторы, их оказалось всего четверо на посыпанной гравием дорожке. Лекёр и Мегрэ просто и непринужденно подошли к другой паре. Альфонс был в солнцезащитных очках.
— Вы скоро уедете? — спросил женщину Мегрэ.
Он задал этот вопрос просто из необходимости что-нибудь сказать, не придавая ему никакого значения, но заметил, что Франсина пристально посмотрела на него, словно хотела обнаружить какую-то заднюю мысль, скрытую в его словах.
— Вероятно, придется дня на два-три задержаться, чтобы все уладить…
— Как вы решили поступить с квартирантами?
— Позволю им остаться до конца месяца. Нет никаких причин для того, чтобы мешать этому. Ограничусь тем, что закрою комнаты первого этажа…
— Вы хотите продать дом?
Она не успела ответить, ибо к ней подошел один из одетых в черное мужчин. На носилках гроб перенесли на совсем узкую аллею на краю кладбища, где уже была вырыта могила.
Фотограф — не рыжий, а какой-то другой — возник Бог знает откуда и сделал несколько снимков, когда гроб опускали в могилу. Потом, по указанию распорядителя похорон, Франсина Ланж подняла лопату и бросила землю в могилу.
В нескольких метрах отсюда, за низкой кладбищенской стеной начинался пустырь, на котором ржавели каркасы автомобилей; в отдалении высилось несколько белых домов.
Катафалк уехал. Ушел и фотограф. Лекёр стал подмигивать Мегрэ, но тот не замечал его сигналов, казалось уйдя в свои мысли. А в самом деле, о чем он думал? О Ла-Рошели, которую очень любил, об улице Нотр-Дамде-Лоретт тех времен, когда он только начал работать в полиции и служил секретарем в комиссариате округа, а еще — об игроках в шары…
К ним подошла Франсина, сжимавшая в кулаке носовой платок.
