Вдова его величества

И быть может, выпади удобный случай, затянет на горле удавку, но… потом… когда-нибудь.

Катарина покачала головой.

И почему ей казалось, что стоит уйти из дворца, и все изменится? Хотя… во дворце было чище. И людей много больше. Там постоянно звенят струны, заглушая скрип старого паркета. А зеркала не подернуты толстым слоем пыли.

Странно, как они вовсе уцелели здесь. И все прочее…

Катарина подошла к ближайшему, заглянула.

…Вспомнилась старая нянька с ее суеверным страхом перед такими вот зеркалами. Шепоток. Не смотрись, а то откроется тайная дверца и выглянет жених, ликом бел, душой черен. Схватит обеими руками и уволочет…

– Вы красивы, – тень, что поднялась из глубин стекла, заставила Катарину попятиться. – Прошу прощения, если напугал вас.

– Напугали, – не стала лгать она, вдруг поняв, что неимоверно устала от притворства. – И вы мне не нравитесь. Я вас, если подумать, слегка боюсь, а я не хочу бояться своего мужа. Да и вам я не слишком симпатична. В отличие от Джио.

– Это ревность?

– Это факт, – она закуталась в старую шаль, которую обнаружила в глубинах шкафа. – Одно дело – жить с мужчиной, которому ты по сути безразлична. И совсем другое – с мужчиной, который симпатизирует другой.

– Но ему ты по-прежнему безразлична, и в этом аспекте все по-прежнему. В чем разница?

Гевин отражался темным пятном, будто и вправду… а ликом бел, бледен, пожалуй.

– Не знаю, – Катарина попыталась справиться с дрожью. – Наверное, в самоощущениях?

– В самоощущениях я не силен, – согласился Гевин и подал руку. – Вы не желаете прогуляться по дому?

– А если не желаю?

– Все равно придется."

"В этом и дело. Ему никогда не будут важны ее чувства. Впрочем, разве это что-то новое? Никому и никогда они не были важны. Отец полагал чувства глупостью, которую могут позволить себе юные девы, но никак не те, на чью голову возложен венец. Генрих просто убедил себя, что любая будет счастлива стать его женой и отнюдь не из-за титула и треклятой короны. Совет, советники… фрейлины и слуги, все те, кто окружал Катарину, кто пытался получить что-то в обмен на свою преданность, им тоже по сути было безразлично, что с ней.

И здесь. Она приняла руку. Вдвоем не так страшно.

– А вы в самом деле…

– В большей степени да, – Гевин не спешил, он с легкостью подстроился под ее неторопливый шаг. – В детстве мне были непонятны многие вещи. Слезы, например. Или смех. Или вот еще страх… хотя его удалось почувствовать раньше всего.

А зеркал в коридоре много.

И это странно. Вообще, если подумать, сам этот дом, будто остановившийся в безвременье, в ожидании новых хозяев, странен. Но зеркала – особенно.