0
0Но от него пахло потом и болезнью. Он много ел. Очень много. И руками. Он полагал, что вилки и ножи – это глупости, и в его присутствии есть руками приходилось всем.
Катарина вскочила и велела:
– Догоняй! – Она полетела по траве, и венчики ночных цветов тревожно закачались, зазвенели, будто подстегивая Кайдена.
Догоняй-догоняй-догоняй… скорее, пока есть силы. Пока еще можешь.
Лови. А поймав, спрячь, чтобы никто не нашел.
Он и догнал ее, и обнял, прижимая к себе, слыша, как судорожно стучит ее сердце, такое маленькое и горячее. А она рассмеялась и, встав на цыпочки, потянулась к его губам.
Коснулась. И отпрянула.
– Я глупости творю, да?
– Ночь – самое подходящее для того время, – он наклонился и сам дотянулся до нее. Губы Катарины имели вкус меда. И она ответила на поцелуй, неловко, словно стесняясь и себя, и чувства этого, которое полагала запретным. А Кайден не позволил ей отступить. И лишь когда разжал объятия, Катарина сделала шаг к воде.
– В детстве я была очень послушным ребенком, – она села на край берега, и ноги почти коснулись темной воды, в которой колыхались лилейные звезды. – Мне так хотелось порадовать маму. И отца… и…
Она махнула рукой.
– Генриха я, если честно, боялась. И наверное, он чувствовал что-то такое, хотя искренне был убежден, что я его люблю. Что все его жены его любили. И не только жены. При дворе… много женщин. И далеко не все так уж озабочены вопросами морали.
Катарина потерла запястье о запястье, и кожа вспыхнула темными искрами, которые, правда, исчезли прежде, чем удалось разглядеть их.
– Джон… пожалуй, он красивый. Раньше я не слишком задумывалась. Мы встретились впервые на свадьбе. Тогда он еще был любимым сыном короля, единственным наследником.
Катарине было совсем не стыдно за украденный этот поцелуй.
Всего один.
Один поцелуй – это ведь немного? Ей просто хотелось проверить, и вправду ли целоваться так приятно, как о том шептались фрейлины, полагая, что она слишком безразлична, чтобы прислушиваться к их разговорам.
Что ж, следовало признать, фрейлины были правы.
– Он был старше меня. На пару лет всего, но многие говорили, что именно Джону следовало бы жениться на мне, а не Генриху. И муж мой слышал.
…Еще фрейлины говорили об иных поцелуях, куда более постыдных, и Катарина поспешно отогнала и призрак мысли, уцепившись за рассказ.
Странно, что никогда-то и никому не рассказывала она о той своей жизни. А теперь вот… Кайден рядом, сел осторожно, точно опасаясь спугнуть ее, точно она, Катарина, птица, которая улетит от одного неосторожного движения.
И руку ее нашел. Накрыл своей.
– Генрих многое слышал и сам, но куда больше доносили до него люди, стремясь выслужиться. Именно тогда в голове его и возникла мысль, что Джон желает большего, чем титул наследника.
