0
0А Катарина уже легла на подоконник, пытаясь нащупать подходящую ветку.
Кто же так слазит? И пришлось ловить. Помогать.
Отпускать и снова ловить. Касаться в темноте ее рук, белых, как лепестки лилии. И опять отпускать их, украв толику тепла. А уже на земле – он успел первым – Кайден подхватил женщину, чудесней которой во всем мире не было, и держал.
Стоял и держал. Просто потому, что мог.
– А… мы так и будем здесь? – поинтересовалась она шепотом. – Прямо под окнами?
– Нет.
Он подготовился. И уже сходил к пруду. Оставил под шиповником плед и корзинку, куда собрал все, что под руку подвернулось. Нет, можно было и кухарку попросить, но она бы не стала молчать. А слухи… Кайден не хотел обидеть ту, что так доверчиво прижималась к его плечу, пусть даже слухами.
И, перехватив тонкие пальцы ее, Кайден сказал:
– Идем.
– Глаза закрывать?
– Тогда я тебя понесу, а то ведь споткнешься.
– Не надо, я сама…
Она шла.
И не отставала. И в какой-то момент сорвалась на бег, словно сбросив разом все путы приличий, ее окутывавшие, и уже почти добралась до пруда, когда все-таки споткнулась и упала. Правда, тотчас перевернулась на спину и раскинула руки, уставилась на небо.
А звезды смотрели на нее. И верно, тоже думали, что другой такой нет. И были правы.
– Земля холодная, – предупредил Кайден, опускаясь рядом.
– И трава мокрая. Но пускай… я хочу, чтобы так… я ни разу вот так… в жизни ни разу, представляешь? Не лежала на холодной земле. И на мокрой траве тоже. И на звезды не смотрела. То есть смотрела… Генрих как-то решил сам составить собственный гороскоп.
– А он верил в гороскопы?
Небо нависало хрустальным куполом, в котором горели искры-звезды. И они были так близки, что, казалось, протяни руку – и сорвешь. Кайден протянул, но не дотянулся.
– Верил. Гороскопы ему обещали долгую жизнь, славные победы и достойного наследника.
Звезды дразнили.
А женщина, головы которой он касался макушкой, тоже руку вытянула:
– Насчет последнего не солгали…
Застрекотали сверчки.
– Какой он?
– Кто?
– Король.
– Который?
– Прошлый. И нынешний.
Наверное, не стоило задавать такие вопросы. Она не любила вспоминать о прошлом и теперь вот руку опустила, оставив звездам небо. Сама же села, обхватила колени."
"– Знаешь, все меняется… там я была другой. Совсем-совсем другой. Тихой. Незаметной. Особенно после возвращения. Думалось, что, если я никому не стану мешать, про меня забудут. И на всех смотрела… тоже будто сквозь мутное стекло. Мне казалось, что он другой. Джон… совсем-совсем другой, ничуть не похожий на отца, а теперь я понимаю, что я все это придумала.
– Тебе он был неприятен?
– Кто? Генрих? Пожалуй, да… он казался мне не просто старым. Древним. Знаешь, на портретах его рисовали… так рисовали, что он казался молодым и сильным. Здоровым.
