11
0
— Не трогай ребенка, зверь!
Отчим схватил деньги, пригнулся, суетливо запихал их во внутренний карман. Коптелыч бормотал:
— Ну, Генрич… Ну, зачем так… Надо по-доброму, чего вы…
Мама, плача, схватила Катюшку, та раскричалась. Отчим выскочил за дверь, Коптелыч, не разгибаясь, за ним. Стасик дрожал и всхлипывал. Не только от страха за Катюшку и за маму, а еще и просто от дикой несправедливости жизни…
Юлий Генрихович не появлялся дома два дня. И без него было лучше, спокойнее. Он пришел в субботу вечером, трезвый и какой-то оживленно-деловитый. Сказал маме небрежно:
— Ты уж прости меня. Сорвался…
— Никогда я тебя не прощу за Катеньку…
— Ну, как хочешь… Может, она сама простит, когда вырастет… А может, и ты простишь, когда с дичью вернусь. На сытый желудок люди добрые… А, Стасик?
Стасик затравленно молчал. Катюшка хныкала на руках у мамы. Отчим достал из куженьки патронташ, снял со стены тулку.
— Ну, скажите «ни пуха, ни пера»…
Опять все молчали… Он неуклюже махнул рукой от двери, зачем-то подмигнул Стасику (или просто дернул веком). И ушел. Навсегда…
На похороны Стасика не взяли (да он и не хотел). Он остался нянчиться с Катюшкой. А чтобы ему было не так страшно и грустно, с ним осталась соседка тетя Женя. Стасик брал Катюшку на руки, когда она плакала, совал ей в рот соску-пустышку и даже сам перепеленывал сестренку.
— Какой ты у мамы помощник, — вздыхала в уголке тетя Женя. Она была пожилая и добрая.
Мама вернулась скоро. Похороны оказались малолюдными и быстрыми. Не было ни речей, ни оркестра. Считалось, что самоубийца — это чуть ли не преступник, какой уж тут оркестр. Лишь друзья-охотники (мама это рассказала потом) трижды выстрелили над могилой из ружей.
Делать поминки мама не собиралась. Но трое мужчин, которых Стасик почти не знал, все-таки пришли с кладбища вслед за мамой. Откупорили бутылку, вскрыли охотничьим ножом банку камбалы в томате.
— Ты уж прости нас, Галина Викторовна, давай по русскому обычаю…
— Давайте, — покорно согласилась мама и тоже присела к столу.
В этот момент появился Коптелыч. Потоптался в дверях, суетливо перекрестился, глядя в потолок.
— Проходите, — отрешенно сказала мама.
Коптелыч сел, выставил еще бутылку. И на этот раз быстро захмелел. Бормотал что-то, клевал носом. А когда все поднялись и решительно взяли его под руки, всхлипнул. Потом оглянулся на маму и проговорил с пьяной назидательностью:
— Из-за страха это он… Да…
— Из-за вас, — тихо сказала мама.
— Не-е… Ты, Вик-ровна, не думай, я не это… Нет…
Один из поминальщиков дернул его к двери.
— Прикуси язык… Извините, Галина Викторовна…
Они ушли. Мама взяла Катюшу и стала кормить грудью. Катюшка смешно чмокала и один раз тихонько чихнула… Она была славная. Совсем крошечная, но умная.
