11
0Хихикал, пытался шутить: «Вы уж, Галина Вик-ровна, не ругайте своих мужичков, не прогоняйте, голубушка…» Стасика пытался гладить по голове, тот шарахался.
Пил Коптелыч наравне с Юлием Генриховичем, но почти не пьянел, только голосок у него дребезжал сильнее.
Однажды, когда у отчима был редкий момент протрезвления, мама сказала:
— Зачем ты с ним якшаешься. Он же наверняка это… с теми знается. Я видела его на улице с одним… который там работает. Который однажды нашу работу в библиотеке проверял…
Юлий Генрихович ответил с тяжелым равнодушием:
— А я знаю… Я все знаю…
— Потому и пьешь? — помолчав, тихо спросила мама.
— Они меня уже два раза вызывали. С работы…
Мама выдохнула еле слышно:
— Господи, зачем? Все ведь выяснено. Ты же совсем… ни в чем… Чего им надо?
— Кабы знать, чего… — В голосе отчима появилось то насмешливо-болезненное удовольствие, с которым он раньше рассказывал о своих страданиях. — Ласковые беседы ведут, вокруг да около. Может, копают чего… Может, в сексоты планируют…
— Господи…
— Господи тут ни при чем. У них свой господь бог… Ты вот что, дай-ка мне лучше тридцатку. Последний раз…
— Юлик, последние деньги ведь…
— Ну, не ври, не ври, — сказал он добродушно. — У тебя припрятаны, я знаю.
Мама больше не спорила, дала. А вечером Юлий Генрихович заявился с Коптелычем. Оба уже «хлебнувшие», но не очень. Мама встретила их не сердито, даже с Коптелычем на сей раз поздоровалась нормально.
— Садитесь ужинать, я картошку пожарила…
Коптелыч, однако, скромненько притулился у двери, на крытом мешковиной сундуке, а Юлий Генрихович сел у стола, не снимая ватника. Сказал, глядя себе в колени:
— Ты вот что… Наши в «Метро» собираются, чтобы насчет поездки поговорить. На озеро… Ты это… пятьдесят рублей мне еще надо.
«Метро» — так называли забегаловку в подвале на углу Метростроевской и Первомайской.
— Ты же днем тридцать взял!
— Ну, взял! — с привизгиванием крикнул отчим. Видно, решил распалить себя. — Будто я не знаю, что у тебя еще есть!
— Да ведь до зарплаты неделя! Молока не на что будет купить!
— Дай… — тяжело сказал отчим.
— Нет…
— Дай!!
Стасик сжался на своей кушетке. Опять начинается…
— Ну, Юлий Генрич… — заерзал у двери Коптелыч. — Ну, ты это… Может, не надо…
Отчим грузно и медленно поднимался у стола. Он был все-таки пьян. Заметно теперь. Лицо красное, подбородок дрожит.
— Постыдись, — быстро сказала мама. — У тебя же дочь…
Он хрипло вдохнул воздух, шагнул к решетчатой кровати-качалке, опустил в нее растопыренную пятерню. Оскалясь, оглянулся через плечо:
— Придушу эту твою дочь! Если не дашь!
Катюшка проснулась, пискнула. Стасика вдавило в кушетку тугим ударом страха.
— Мамочка, отдай!"
"Мама рванула ящик комода, выхватила оттуда, бросила на пол две красные тридцатирублевки.
