10
0Давай, мол, пацан, покажи этому наживале. А чего там «давай», когда уже сердце из затылка выпрыгивает и в глазах что-то черно-зеленое… Обидно до чего: самовар-то вон он, всего за полметра. Еще бы рывочек, другой — и тогда приз, и слава, и восторг ярмарочной публики…
Не осталось сил для рывка. Филипп всхлипнул и обморочно поехал вниз.
…Нет, насмешек не было. Наоборот, одобрительный гул: «Во малец! Выше всех забрался… Чемпион! Еще бы маленько… Да ему и так приз полагается, за рекорд!..»
Филипп сунул ноги в полукеды. Сказал, ни на кого не глядя:
— Конечно… У него он чем-то намазан, столб-то. Скользкий, как мыло…
— Ай, мальчик, зачем так говоришь! Ничего не мазано, все честно!
— Ты, дядя, не крути! — нажимали два крепких мужичка (видать, приятели отца). — Знаем мы твое «не мазано»! Мальчишка выше всех залез, ему все равно премия положена! За достижение!
Зрители вокруг шумно поддерживали эту идею.
— Ай, граждане-товарищи! Почему премия? Хороший мальчик, да, но ведь не забрался! Если каждому, кто не забрался…"
"— Это не каждому! Это ребенок! Детям везде скидка полагается, сам говорил!
— Ну какая скидка? Не достал самовар…
— Пускай не самовар! Давай какой другой приз! Пацан заработал!
— Какой такой другой, граждане?.. Ай, ну хорошо! Хороший мальчик, пусть! Я все понимаю! Реклама!.. Гляди, мальчик, выбирай! — Банан, сидя по-турецки, плавно повел вокруг себя ладонями. На разостланных мешках стояли и лежали блестящие сапожки из искусственного сафьяна, плюшевые альбомы с чеканкой, расписные кухонные доски, кованые сундучки и резная портретная рама с потертой позолотой.
Филипп, уже отдышавшийся и ободренный поддержкой масс, прошелся взглядом по этому добру. Спросил ревниво:
— А это что? — И дернул подбородком в сторону большущей круглой корзины — перевернутой и накрытой мешком.
— Ай, ну что ты, мальчик! Это совсем не для тебя…
— Давай-давай, дядя, показывай! — заволновались зрители.
— Что за люди!.. Пожалуйста, граждане… На, мальчик, смотри. Хочешь? — Банан поднял корзину.
У врытого в землю колышка, привязанный марлевой тесемкой, топтался огненный петух.
Зрители на миг притихли. Такой красавец! Кроваво-алый зернистый гребень был тяжел, как царская корона. Перья отливали всеми оттенками надраенной бронзы и меди. Шпоры на красных лапах — как у старинного драгуна. Ослепленный пестротой и светом, петух помотал гребнем, вопросительно сказал:
— Ко-о?
И вдруг вздыбил перья, рванулся, поднял крыльями вихрь. Что-то хрипло прокричал. Рванулся снова. На людей! Кое-кто попятился даже.
— Во… приз…
Филипп не попятился. Хотя, конечно, сердце боязливо застучало. Петух медленно поворачивал голову, словно выбирая среди зрителей жертву. Топорщился, греб свободной лапой пыль.
