11
0Рассказывали друг другу все, что с нами случилось. Иногда говорили бурно, торопливо, перебивая друг друга. Иногда надолго замолкали. И тогда слышно было, как в своей комнате Эдда Андриановна густым контральто поет:
Цветы осенние, последние цветы,Я их принес тебе на память и прощанье…— Мне здесь нравится, — сказал Петька, приткнувшись к моему боку. — Давай здесь жить всегда. Если Эдда Андриановна не прогонит.
— Давай… А обратно в Византийск не хочешь?
— Не знаю… Нет. Что там делать?
Наконец мы улеглись. Я — на широком плюшевом диване, Петька — на дачной раскладной кровати, которую отыскала в чулане заботливая наша хозяйка.
Небо за окнами было светлым, лунным, но сама луна к нам не заглядывала — светила с другой стороны.
По Петькиному дыханию я угадывал, что он не спит. Кровать скрипела. Потом Петька опять забрался ко мне на диван.
— Пит… Я еще не все сказал. Ну, про то, почему убежал сюда…
— Почему, Петушок?
— Я не верил, что ты погиб. То есть не совсем верил. И загадал…
— Что?
— Если увижу, что в Корабельной церкви сохранился мой… наш кораблик, значит, ты живой… Пришел туда — и кораблик там… Я три дня ходил счастливый… А потом такая мысль: если ты живой, то вернуться-то все равно не сможешь.
Я уложил его рядом и ощутил, какой он весь натянутый, напрягшийся, будто новой беды боится.
— Видишь, я вернулся. Дон и Рухадзе… остались. А мне повезло. Спи, Петух, ночь уже…
— Пит, я боюсь… Проснусь, а тебя нет!
— Куда я денусь, такой большущий? Ладно, держи меня за руку, не отпускай…
— Пит… Завтра давай сходим в Корабельную церковь, посмотрим кораблик…
— Обязательно.
И утром пошли мы в Корабельную церковь.
Двери были открыты, а внутри — никого. В боковой нише перед образом Богоматери с Младенцем светила желтая лампадка. Я понял сразу, что на иконе тот самый нимб из потемневшей узорчатой латуни.
Мастер хорошо написал икону. Лицо Марии было ласковым и слегка встревоженным. Мальчик же отвечал понимающим взглядом: «Не бойся. Что бы ни случилось, мама, я к тебе все равно вернусь…»
Кораблик из почерневшей сосновой коры с мачтами-лучинками, с парусами из серого от старости батиста стоял перед иконой чуть сбоку, и увеличенная тень его темнела на боковой стенке ниши…
А еще много-много корабликов — деревянных, бумажных, пластмассовых и всяких других — стояли на полках, прибитых ниже углубления.
Петька сел на корточки, обмакнул руку. Коснулся мокрой ладони губами.
Бесшумно подошел молодой чернобородый священник.
