Тетушка против

Пруденс не могла произнести подобную нелепость, оставаясь серьезной и невозмутимой, но именно таковой она и оставалась, прямо глядя на Рауля с хмурым упрямством человека, готового к различным испытаниям.

А он так и застыл, будто громом пораженный, не сразу поняв, отчего у него выступили слезы и где-то запульсировала боль. Потом взвыл и уронил горячий каштан в траву, дуя на обожженную ладонь.

— Господь с вами, Пруденс, — проговорил он слабым голосом, — уж не того ли сорта дамочкой, которая крутит шашни с помолвленным красавчиком-графом?

Она продолжала в упор смотреть на него с особенно угрожающим видом, недвусмысленно обещавшим жестокую расправу за любое неосторожное высказывание. Рауль облизал пересохшие губы, преисполнившись ненавистью к своему живому воображению, и мягко сказал:

— Все потому, что Мюзетта глупая старуха. Ей никогда не доводилось встречать людей вроде вас, Пруденс. Никому из нас не доводилось, — подумав, добавил он.

— Хм, — отозвалась она неопределенно, однако все-таки смилостивилась, сменила фокус своего внимания на каштаны.

Он поднял с травы свой и смял пальцами — предусмотрительно подрезанная кожура треснула легко. Рассыпчатая сердцевина пахла осенним лесом и детством.

Отчего-то Рауль чувствовал себя взбудораженным, смущенным и раздосадованным. По зову горячей южной крови Флери было задрано великое множество женских подолов, как самых простых, льняных, так и расшитых золотом. Отец с хохотом гонялся за визгливыми молоденькими служанками по темным углам замка, и дед поступал точно также. Поколения ненасытных предков требовали приударить за Пруденс, ведь все располагало к этому: и загородная скука, и уединенность.

Если бы она была всего лишь его сиделкой — ну чего ей стоило скрывать свое истинное положение получше? — то Рауль бы уже сыпал комплиментами, улыбками, якобы невинными прикосновениями. Скорее всего, эта женщина без устали ставила бы его на место и указывала на недопустимость подобных вольностей, весьма вероятно, он бы успел пару раз схлопотать по физиономии. Впрочем, Пруденс, похоже, была не из тех, кто сражается с помощью пощечин, она безжалостно разила словами и взглядами.

Неслучившаяся интрижка приносила с собой горечь сожалений. Раулю могло быть весело — но весело не было. Его сердце оказалось разбитым, даже не успев затрепетать от чувственного волнения.

— Вы так вздыхаете, — проницательно заметила Пруденс, — будто эти каштаны наполнены печалью всего мира.

— Так оно и есть, — грустно согласился он, не решаясь поднять головы, чтобы не расстроиться еще сильнее, до того она в эту минуту казалась ему пленительной в своей недосягаемости.