Свой — чужой

Крылов крякнул и зашуршал сминаемой газетой:

— Надо не газеты читать и журнал «Деньги» с социологическими тенденциями, а смотреть в корень. А корень у кадровиков в анкетках. Так вот — этот парень работал когда-то в прокуратуре Свердловской области. А с Данилычем они познакомились крепко после бунта в тамошней крытке. Бунт был нехороший, гнилой, с жертвами. При проверке вскрылось многоe… ладно. Не об этом сейчас. Результаты все похерили. И прокурорский, чтоб вы понимали, тогда внакладе не остался.

А иначе и быть не могло — чтоб от того говна по-тихому отряхнуться — все в доле должны были быть. Вот. С тех пор они друг другу и верят.

— И слово держат? — после небольшой паузы поинтересовался Юнгеров.

Крылов откашлялся и степенно продолжил:

— Про слово. Как-то в БУРе[144] воры организовали движения. То-се — пошла канитель. Явился к ним на разговор Варков. А один вор спорол с бушлата пуговицы и пришил их себе на грудь — прям через кожу, — так и вышел к Варкову.

Ну и началась у них беседа через «понял-понял». Варков ушел. Через полчаса вернулся, снимает китель, рубашку, а на плечах, через кожу, — звезды полковничьи вколоты. Угу! И орет: «Не закончится буза — в тундре комарам скормлю. Слово даю!» Вот. Воры присмирели.

— Убедил, — выразил все в одном слове Ермилов.

Юнгеров снова пробубнил что-то неразборчивое. Крылов, видимо, ответил на его вопрос:

— А как? Да по-простому. Приеду к нему; закусим ваш коньяк дорогущий огурцом соленым, чтоб рассол на галстуки закапал, и скажу: «Иван Данилыч, выручай по старой дружбе!» И кину под ноги мешок с червонцами.

С долларами то есть. А он так попинает его носком ботинка и ответит: «Я это передам в надежные руки. Ты мне лучше расскажи, как живешь, не скучаешь ли по нашим краям?»

— Лагерям, — вставил Юнгеров.

— А лагерь не за запреткой[145], а в душе, — огрызнулся Крылов.

Юнгеров вздохнул так, что даже Штукин расслышал.

— Ты, Петр, как расскажешь чего-нибудь… хорошо, что нас никто не слышит, а то подумали бы, что…

— Что? — нервно переспросил Крылов.

— Что мы людоеды!

— Я только объяснил суть, о которой мы уже много говорили, но по-другому!

— Ладно, ладно, — сказал Юнгеров с примирительной интонацией. — Что у нас, у русских, за манера такая — о серьезном деле говорим и тут же из-за моральных нюансов начинаем спорить?.. Достоевщина какая-то.

— Именно-с. Достоевский, кстати, сидел.