0
0
Все-таки жалея меня, Бергман совершает пару осторожных примеривающихся толчков, только мне хватает и их. И под тихий смех Геры я взрываюсь снова.
В затуманенное сознание врывает голос Бергмана:
– Я же говорил, что ты грязная девчонка. Очень горячая врунишка и грязная девчонка. Яна Левина.
Герман принимается медленно, но уверенно раскачиваться внутри меня, ударяя куда-то в глубине, и во мне поднимает голову темная жажда. Меня начинает затапливать истомой, о которой я только читала. Не просто возбуждение, не просто чувствительность эрогенных зон, а первобытный голод, когда ничего не имеет значения, кроме момента страсти.
Внизу живота разрастается сосущая черная дыра. Жар заливает меня всю от киски и до макушки. Бутоны сосков тянет, и от каждого прикосновениям ими к груди Бергмана, нависшего надо мной, меня прошивает молния.
Это пожар. Сжигающий все. Обращающий в пепел и гордость, и мораль.
Мне жизненно необходимо обхватить его ногами, вцепиться в плечи, запустить руки в волосы, но я лишь бессильно выгибаюсь под мощным телом.
– Первый урок горячим врунишкам – покорность и смирение вознаграждаются.
Глава 40. Педагогический талант
Покорность и смирение – это то, что всегда давалось мне тяжело.
И в постели я тоже предпочитаю брать инициативу в свои руки.
А гадский Бергман отобрал у меня эту возможность, и теперь имеет меня как хочет.
И хочет он разнообразно.
Мерзавец прочувствовал реакцию моего тела, и теперь вытворяет что-то запредельное.
Чуть изменив наклон, он входит в меня под таким углом, что я больше не хозяйка своему телу. Это так обжигающе остро, что притормозить разгон ощущений невозможно.
Убедившись, что мечущееся под ним тело, уже не соображает, Герман просовывает под меня руки, стискивает попку, и… я срываюсь уже на крики. Он просто насаживает киску на свой член, двигая моими бедрами. Ускоряется, не жалея моего горла, которое исторгает один стон за другим."
"Мощное мускулистое тело Бергмана покрыто испариной, мышцы живота напряжены… Я бы насладилась этой картиной, но сейчас все, что я могу, это только подчиняться, принимать в себя толстый обрезанный член, истекая смазкой.
Это какой-то бесконечный взлет.
Каждый толчок, каждое погружение заставляет взрываться отдельные клеточки внутри меня.
И вот, когда я почти на грани, когда я задыхаюсь под напряженным тяжелым взглядом Германа, подлец замирает, оставив во мне только головку. Бергман любуется делом «рук» своих, а я бессильно царапаю покрывало, пытаясь подать бедра вверх, чтобы он снова заполнил меня. В паху все пылает.
