Средний возраст

Испещренное глубокими морщинами лицо напоминало видом своим и цветом сухую персиковую косточку, и трудно было предположить, что этому человеку только-только пошел шестой десяток, — видать, недешево заплатил он за былые испытания.

На бурные приветствия и вопрошающие взгляды он ответил лишь кивком головы. На его лице не отразилось ни особого тепла, ни отчуждения. Бесстрастный, ушедший в себя взгляд, как у случайного прохожего. Такое невозмутимое и даже флегматичное выражение свойственно обычно глухонемым, хотя и они при встрече со знакомыми всячески выражают радость.

А Ши Гань только плотнее сжал губы, словно боясь, что с них ненароком сорвется какой-то звук. Хо Дадао предложил ему сесть на свободное место, но Ши Гань, будто не слыша, остался стоять. Цяо Гуанпу приподнялся:

— Начальник Хо, позвольте мне сначала поговорить наедине со стариной Ши.

Хо Дадао кивнул, и Цяо Гуанпу, взяв Ши Ганя под руку и, легонько подталкивая, вывел его из зала. Со стороны казалось, будто идут взрослый и ребенок — маленький, щуплый Ши Гань и высокий, крупный Цяо Гуанпу.

Друзья прошли в кабинет начальника управления и расположились на диване.

Цяо Гуанпу взглянул на своего старого соратника, и волна жалости и боли захлестнула его. Сразу припомнилось так много…

Шел 1958 год. Цяо Гуанпу только что вернулся после учебы в Советском Союзе, и его сразу же назначили директором завода тяжелого энергооборудования. Секретарем парткома на том заводе был Ши Гань. Сработались они отлично. Оба не жалели ни сил своих, ни времени. Завод под их руководством вышел в передовые. Ши Гань был опытным вожаком. Он как никто умел зажечь людей словом, вдохновить на любое дело.

Во время культурной революции все его красноречие скрутили в тугую косу, многое припомнили, во многом обвинили.

Бывало, в «коровниках» Ши Гань говаривал своему лучшему другу Цяо Гуанпу: «И все-то мои беды — от языка. Лучше б я его почаще держал за зубами или вовсе его не было у меня».

Когда Ши Гань стоял на помосте для критикуемых, осыпаемый градом вопросов и гневных выкриков цзаофаней, он страдал от собственной беспомощности. Больше всего его раздражало, что любое слово воспринимается в штыки, любая реплика только распаляет и без того взбудораженных «критиков».

Он слишком верил в значимость слова, в то, что можно проникнуть в любое сердце, опираясь на верно найденное слово. А вот сейчас он беспомощен как никогда. Его не желают слушать и заранее враждебно настроены ко всему, что он ни скажет. Лучше б у него и впрямь не было языка.

Что же касается Цяо Гуанпу, то во время культурной революции, когда и его чуть что выволакивали на помост для критикуемых, он придумал для себя «теорию перемещения мыслей». Никакой особой премудрости в этой теории не было.