Средний возраст

Тогда эти строки привели меня в недоумение, я даже спросила: „Неужели воспоминания о былом тоже так грустны?“ Он усмехнулся в ответ, наверное подумав про себя, что я не понимаю стихов. Сегодня я вдруг поняла! Как пронзительно точны эти стихи, словно слепок с моих теперешних чувств, они написаны прямо для меня! Все прошедшее в самом деле дорого мне, и я с грустью перебираю его в своих воспоминаниях!

В ушах стоит шум, еще один самолет поднялся в воздух, не знаю, куда он держит путь? А через час и я ступлю на трап самолета и покину родину. Я плачу, письмо промокло от слез, но уже некогда сменить листок бумаги.

Мне отчего-то так больно, я вдруг увидела, что сделала ошибку, мне не следовало уезжать. Мне жаль расставаться со всем, жаль! Жаль больницы, нашей операционной, жаль моего маленького стола в амбулатории. Я часто украдкой жаловалась, что заведующий отделением Сунь слишком крут, не прощает ни малейшего промаха. Я была бы счастлива сейчас выслушать его замечание. Каким суровым учителем был он нам, без его взыскательности мы не достигли бы сегодняшнего мастерства!

Опять раздался голос диктора, пожелавшего авиапассажирам счастливого пути.

Счастье, возможно ли оно? В сердце гнетущая пустота. Я как воздушный шарик, гонимый по свету; где опущусь, куда занесет меня судьба? Что ждет меня в будущем? В душе тревога и страх. Да, страх! Приживемся ли мы на чужой стороне, в обществе, столь непохожем на наше? Как избавиться от страха перед будущим?

Лю застыл в кресле. В суматохе сборов перед дорогой ему было не до размышлений, да и решение уехать казалось бесповоротным. Но вчера, уложив в чемодан последнюю вещь, он вдруг сказал: „Отныне мы сиротливые странники на чужбине“.

И погрузился в молчание. До сих пор он не вымолвил ни слова. Я знаю, в сердце его борются противоречивые чувства.

Дочь наша Яя была самой решительной сторонницей отъезда, ей так не терпелось поскорей уехать, что я не раз одергивала ее. Но вот в эту минуту она стоит у стеклянных дверей зала ожидания, глядит на зеленое поле аэродрома, и на лице ее явное желание остаться.

Помню, как ты спросила меня в тот вечер:

„А разве нельзя не ехать?“

Трудно в двух словах ответить тебе, объяснить, почему мы не можем не уехать.

В последние несколько месяцев не было дня, чтобы мы с Лю не разбирали все „за“ и „против“. Причин, заставивших нас принять это решение, много. Это и будущее дочери, и перспективы Лю, и мои тоже. Но все это не успокаивает внутреннюю боль, не убеждает в разумности нашего решения. Страна вступает в новую эпоху, и нет оснований убегать от миссии, возложенной на нас историей (а может быть, и народом). Мы — плоть от плоти рабочих и крестьян, можем ли мы предать их?

Я намного слабее тебя.