Сходняк

Стены были отделаны темными дубовыми панелями, кое-где на них висело оружие, причем самых разнообразных народов и эпох (Карташ разглядел японскую катану и прямой русский меч, алебарды, кистени, мушкеты и дуэльные пистолеты), хотя предпочтение все же отдавалось оружию холодному. А в дальнем углу зала, в нише, застыл, опираясь на полосатое турнирное копье, собранный из доспехов рыцарь, словно позаимствованный из старой доброй советской комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Плотные толстые шторы на окнах были задернуты, зал освещали электрические светильники, стилизованные под факелы. Центр же зала занимал огромный круглый стол. Разумеется, ломящийся от всяческих яств и напитков, кои были сосредоточенно поглощаемы десятком едоков и пивунов. Никто не был ни в смокинге, ни во фраке, ни в прочих буржуазных пережитках моды, в каковых надлежит присутствовать на приеме у самодержца. Кто изволил явиться в простом костюмчике и дешевом галстуке, кто в джинсах и рубахе навыпуск, и, хотя попадались и особи в «тройках», приобретенных явно не в магазинах типа «Мужская одежда», спортивный стиль гостей-пленников особого диссонанса в картину не вносил.

Сам Зубков восседал в кресле с высоченной спинкой. Олигарх, как и положено в данном случае хозяину положения, снисходительно поглядывал вокруг, почти незаметно усмехаясь одними лишь уголками губ. Кем уж он себя при этом представлял – королем Артуром, Аль Капоне или князем Вованом Ясно Солнышко, – сказать было затруднительно, но Карташ склонялся к мнению, что скорее всего последним, – если припомнить его патриотические умонастроения. И глядя на кресло с олигархом, Алексей ответил на вопрос, который неоднократно задавал самому себе: «Какой логикой увязывается все то, что произошло с ними в последние часы?» Да вот она, та самая логика, – жует бутерброд с красной рыбкой. И зовется она «самодурство барина». Принцип «Захочу – золотом осыплю, а захочу – собаками затравлю», – он, конечно, кто же спорит, в русских традициях.

А в сибирских традициях и подавно. Во глубине таежных бескрайностей, вдали от грозной столичной власти разные там миллионщики, заводчики, купчины и высокопоставленные государевы люди колобродили так, что поныне о том жива память, вытворяли эдакое, что нынешние «новые русские», выражаясь на современный лад, рядом не лежали.

Между прочим, как раз где-то в здешних алюминиевых краях закончился знаменитый поход одного чересчур бравого шантарского генерал-губернатора на столицу. Дело сие случилось тому назад давненько: не то при Павле Первом, не то, в крайнем случае, при Екатерине Второй. После семи дней запоя тогдашний генерал-губернатор внезапно припомнил все обиды, нанесенные ему Петербургом, и воспылал местью.