7
0
— Понятно, — вздохнул трактирщик, а затем махнул в сторону небольшой сцены. — Если хочешь отплатить за еду, то сыграй нам что-нибудь из того, что поют на твоей родине. И этим и расплатишься со мной за будущий разговор.
— А откуда ты знаешь…
— Я тридцать лет стою за этой стойкой, странник, — хохотнул Тактур. — Этого достаточно, чтобы с первого взгляда понимать, когда от меня людям что-то требуется. Тебе же не нужна работа или жилье, а еду я тебе и так дам, так что остается только одно — информация. А значит — разговор.
Хаджар мысленно отдал дань уважения прозорливости трактирщика, после чего поднялся на ноги и прошел к сцене — небольшому подиуму, приподнятому над общем уровнем дощатого пола у самой дальней стены заведения.
Он взял табурет, опустился на него и тронул струны. Удивительно, как часто в последнее время он брал в руки далеко не меч, а музыкальный инструмент.
В тускло освещенном углу гомонящей таверны Хаджар держал на коленях Ронг’Жа. Струны, изношенные, но упругие, слабо гудели под тяжестью прожитой ими истории, ожидая прикосновения того, который досконально знал их музыку, но вот уже как бесчисленные луны померкли с тех пор, как он играл её для простых слушателей, а не големов, мудрецов, бессмертных или кого-то еще.
С губ сорвался неуверенный вздох и пальцы, помнившие нюансы каждой ноты, начали танцевать на инструменте. Поначалу музыка звучала лишь шепотом, нерешительным и хрупким, как крылья бабочки, почувствовавшей первые лучи рассвета. Мелодии звучали далекими отголосками той страны и времени, которые Хаджар оставил позади, и каждый удар по струнам был подобен легкой ряби на поверхности пруда, одновременно отражая и искажая прошлое.
Пока он играл, болтовня в таверне постепенно стихала. Дверь стала чаще приоткрываться, впуская потоки холодного воздуха и новые лица, привлеченные тонкими нотами, доносившимися из угла Хаджара. Все новые посетители занимали места на деревянных скамьях, на полу или просто стояли, завороженные музыкой, которая словно лилась прямо из души музыканта.
Когда же он последний раз играл для такой аудитории? Неужели больше шести веков назад? На ярмарках Лидуса в составе цирковой труппы?
Хотя ноты и строились ровными рядами, но в их звучании чувствовался трепет сердца Хаджара. Эти струны помнили, буквально чувствовали живой смех цирковой толпы, суету и бесконечный гомон радостных зрителей. Но они так же помнили и мрак внутри человека, запертого в теле искалеченного уродца, посаженного на цепь в клетке, и ту далекую вибрацию аплодисментов, которые так и не достигали его сердца.
