На одном дыхании!

Зато она помнила, как Долгов настойчиво и сердито выпроваживал ее из больницы, и вид у него был такой, что Глафира понимала – Разлогов точно умрет. Ничего не поделаешь. И еще она помнила, как все время думала одно и то же – опоздала, опоздала!.. Вот теперь опоздала совсем.

Навсегда. Окончательно и бесповоротно.

И уже неважно, «кто первый начал», кто любил, а кто не любил, кто и какие говорил слова, кто совершал дурацкие поступки, кто был более благороден и кто от кого собирался уходить. Сейчас за этой дверью с красной страшной надписью «Реанимация», выведенной большими и какими-то бесповоротными буквами, Разлогов умрет, и все. Больше никогда и ничего не будет. Некому будет доказывать, что она, Глафира, может быть хорошей женой. Не с кем будет разбирать грибы и смотреть лосенка. Некому подавать аспирин после попойки, не на кого сердиться, некого жалеть, любить и ненавидеть.

Просто потому, что все кончилось. Слово «вечность» сложилось.

– Долгов сказал, что его отравили. Самым банальным способом, что-то подмешали то ли в еду, то ли в питье. Как в детективе Агаты Кристи. Там все время всех травят!..

Глафира вспомнила, как Долгов говорил и прятал глаза, словно сообщал нечто не слишком приличное или очень уж сомнительное. Глафира смотрела на его руки – большие, сильные, с очень короткими ногтями, – и ей казалось, что эти руки единственное, что осталось в мире простого и понятного. Все остальное перевернулось, перемешалось, встало на дыбы, и ничего этого не может быть, ни реанимации, ни Разлогова в палате, с трубками, идущими в вену, ни его запавших век и черных губ.

– Долгов сообщил, что точно сказать, когда ему дали яд, нельзя. Какой-то препарат со сложным названием, то ли фентоксил, то ли феносилин. И еще какие-то дополнительные слова, я сейчас не вспомню. Применяется при сложных кардиологических операциях, когда нужно то ли замедлить, то ли совсем остановить работу сердца. Но это лучше у Долгова спросить!.. В больших дозах, конечно, он вызывает остановку сердца и… все. Долгов сказал, что Володя мог выпить его за три часа до того, как ему стало плохо, или за пять минут. Разлогов мужик здоровый, и, как быстро препарат подействует, с точностью сказать нельзя. То есть его мог дать кто угодно и когда угодно! На работе, например.

– Господи, – пробормотала Варя, – это что же такое?..

– И Разлогов все придумал. Как только очнулся. Он сказал, что должен выяснить, кто пытался его убить и зачем. Но для этого ему нужно прийти в себя. Он на самом деле был плох. Он сказал, что уедет, а я должна сделать вид, что он на самом деле умер. Долгов сказал, что мы ненормальные.

– Правильно сказал, – негромко выговорил Волошин.

– Долгов сначала говорил, что помогать нам ни за что не будет. А потом все-таки стал помогать.