7
0Он глядел на него через линзы телеобъектива и не верил своим глазам. Однако сомнений быть не могло — то был не кто иной, как Борис Дусловский. Оплывшее, грубое лицо, невзирая на печать прожитых лет, хранило все такое же надменное и презрительное выражение. Голый череп, заостренные уши, презрительно искривленный рот — Дусловский в свое время был главой сталинской секретной службы, и его имя наводило на евреев не меньший ужас, чем имя Эйхмана.
Репортерский инстинкт Кейда немедленно подсказал ему, что он является свидетелем исторического события. Встреча людей с такой ужасной репутацией и всемирно известной кинозвезды — это не мелкое хулиганство в Бронксе или Гарлеме, это сенсация мирового уровня! Враг нынешнего советского режима вместе с человеком, контролирующим Восточный Берлин и, по долгу службы, являющимся союзником этого самого режима!
Кейд был поражен и возбужден сверх всякой меры, но многолетняя выучка не позволяла эмоциям захлестнуть сознание и помешать исполнению профессионального долга. Он хладнокровно делал снимок за снимком.
Харденбург и Дусловский сидели рядом за столиком. Дивен сходил в замок и вернулся оттуда с кожаной папкой для документов, которую он положил на столик."
"Анита поднялась на ноги и стояла теперь за спиной Харденбурга, положив ему руку на плечо. Харденбург извлек документы из папки, среди них была какая-то карта. Харденбург расстелил ее на столе. Превосходный объектив помог Кейду рассмотреть все в деталях — это была карта Западного Берлина. Лента в камере подошла к концу, он заменил кассету.
Мужчины на террасе вели какой-то серьезный разговор. Харденбург что-то показывал на карте. Кейд лихорадочно щелкал затвором камеры, прекрасно сознавая, что делает исторические снимки и что кадры слишком, слишком ценны, чтобы быть достоянием паскудного «Шепотка». Эти фотографии должны попасть в руки государственного секретаря США. И никто не должен их увидеть, пока он их не увидит. Кейд был достаточно искушен в политике, чтобы понимать, какую важность имеет его информация в условиях нынешних отношений Америки и России.
На террасе все также что-то обсуждали, извлекали и изучали всевозможные документы, когда Кейд отщелкал и вторую катушку. Теперь у него было семьдесят два взрывоопасных снимка — более чем достаточно! Теперь он не мог думать ни о чем другом, как только о том, чтобы поскорее отсюда выбраться, доехать до отеля и переслать снимки американскому консулу в Женеве.
Сматывая пленку, он вдруг понял, что весь дрожит. Кейд спрятал вторую кассету в карман и сделал добрый глоток бренди. Когда он закручивал крышечку, бутылка выскользнула из его негнущихся от холода пальцев и исчезла внизу.
Кейд похолодел и замер, сердце его бешено колотилось.
