С любовью, Рома

Бабуля посмотрела на меня с сомнением и, пожелав спокойной ночи, прикрыла за собой дверь."

"Выдохнув с облегчением, я рухнула на диван. Рома со свойственным ему изяществом выбрался из шкафа с видом, словно это был не советский шифоньер, а как минимум салон «бентли».

Сев рядом, он задумчиво поскрёб подбородок, после чего уточнил:

— Так, на чём мы остановились?

Печально улыбнулась.

— Ром, ты разве не видишь, какая она… моя жизнь?

— Какая? — с интересом взглянул он на меня.

— Такая вот… нелепая и несуразная. Ром, у меня больная бабушка и не менее больная мать, древняя квартира и куча проблем.

— И что?

— Просто не могу… Ты не представляешь, насколько убогой я чувствую себя, находясь рядом с тобой.

Признаваться в этом было стыдно. Настолько, что где-то внутри себя я боялась, что вот сейчас он возьмёт и рассмеётся, мол, и правда, зачем ты мне такая. А то и вовсе: с чего ты вообще взяла, что ты мне нужна?

Но он молчал, смешно морща нос, будто бы принимая решение, достойное вершителя судеб. Я нервничала, заламывая пальцы, а он всё о чём-то думал, после чего неожиданно выдал:

— Знаешь, почему мне тяжело переносить чужие прикосновения?

— Ты брезгливый?

— Почти. Теорий несколько. Тётя Лена — мамина подруга и психолог по совместительству — утверждает, что это зачатки ОКР.

— Что это?

— Обсессивно-компульсивное расстройство. Я читал про это. Смысл такой, что человек всё время беспокоится о чистоте, потому что хочет хоть что-то контролировать в своей жизни.

— А ты хочешь?

— Да нет, мне просто… сложно. И вот тут в игру вступает мамина теория. Согласно этой теории мне пришлось пережить слишком много вторжений чужих людей в свою жизнь. Что-то там про нарушение телесных границ. Но это она сто пудов тоже у Лены набралась. А папа полагает, что я просто впитал в себя все их тревоги перед инфекциями и прочим. Ну и вообще, что меня избаловали и временами меня пороть надо. Но сам чего-то не рискует.

Затаив дыхание, слушала его признания, такие неожиданно откровенные, тщательно пытаясь сложить одно с другим.

— Ты болел чем-то?

— Да, острый лейкоз, — сообщил он до безобразия легко, словно признаваясь в том, что у него тоже бывал насморк.

Я шокированно прижала пальцы к губам, на что Рома нахмурился, явно давая понять, что драматические сожаления ему не нужны.

— Это давно было. Я даже не помню толком ничего. Мне год был, когда всё началось. Меня лечили, лечили, потом ещё немного лечили и… ничего не помогло. В итоге мама взяла папу за одно место, и… они родили Кирилла. Собственно, это благодаря ему я жив: он был моим донором. Меня реабилитировали, реабилитировали и… выреабилитировали. И вот он я.

Конечно же, он храбрился, прячась за юмор и безразличие, но я чувствовала, как непросто дался ему этот рассказ.

— Я очень рада, что… вот он ты.