Руины веры

— Наши рюкзаки остались во флайере, — вдруг доходит до меня.

— С оружием, — мрачно напоминает Райан. — А то. Они не дураки."

"Вот черт. Барабаню пальцами по краю подоконника. Благодаря Коэну схема явно проработана.

— Ты в ванну первым, или как? — отрывает меня Кесседи от мрачных мыслей.

Пожимаю плечом.

— Без разницы.

— Как знаешь, — отвечает, стягивает свитер через голову. — Я чувствую себя пещерным жителем, и с радостью приму человеческий душ.

Что правда, то правда. Хорошо. Мылись мы в последний раз в доме Гвен. Наверное, душок от нас всех тот еще. Хорошо, что после долгого перехода по морозу нос плохо дышит.

Кесседи продолжает раздеваться. Отвернуться бы… Но не отворачиваюсь. Какой же он худой. Каждое ребро на виду…

Сижу на подоконнике и беззастенчиво разглядываю своего соседа. Благо, в мою сторону он даже не смотрит. А потом Райан поворачивается ко мне спиной, чтобы убрать ботинки в тот же пакет для мусора, что и остальную одежду.

В Нижнем мире без шрамов никуда, но чтобы так… Вся спина моего соседа исполосована вдоль и поперек. Белые кривые полосы начинаются от самых плеч и уходят под ремень брюк.

— Кто… — начинаю, но голос подводит. Откашливаюсь. — Кто тебя так?

— А? — оборачивается, хмурится, не понимает. — Ты о чем? — А, — догадывается. — О шрамах, что ли?

— Угу, — чувствую, как кровь приливает к щекам.

Райан же, кажется, не замечает моего замешательства.

— На нашем заводе не слишком любили детей самоубийц, — отвечает спокойно.

Настолько, чтобы пороть их плетью, как в средние века?!..

Мне вдруг становится плохо. Тошно. Невыносимо.

Что сделали с Нижнем миром и людьми, живущими в нем. За что? Почему власть имущим нет до Нижнего мира никакого дела? Как можно было допустить, чтобы детей пороли чуть не до смерти, превращая спину в мясо? Чтобы закалывали кольями во имя мести и запугивания? Чтобы насиловали и резали женщин для забавы?.

Меня накрывает.

Резко спрыгиваю с подоконника.

— Я, пожалуй, в душ первый, — бормочу.

Райан не успевает ничего сказать, а я уже распахиваю дверь и запираю с обратной стороны. Рывками срываю с себя одежду, бросаю на пол. От куртки отлетают кнопки. Меня трясет. Пальцы не слушаются.

Забираюсь в душевую кабину. Включаю воду. Опускаюсь на корточки.

Я в Нижнем мире четыре года. И я не плачу. Никогда не плачу. Меня бьют, оскорбляют, смешивают с грязью. А я снова встаю, собираю осколки собственного достоинства и иду дальше.

Я не плачу. Когда умерла мама, когда арестовали папу, когда не вернулся дядя Квентин… Это правило, не рушимый закон — плакать нельзя. Реветь хочется часто, но всегда сдерживаюсь. Сдерживаюсь изо дня в день. Потому что нельзя сломаться. Потому что…

Горячие, обжигающие слезы текут по щекам. Мое тело сотрясает от рыданий.