Роман о двух мирах

Они были холодны, как лед, – кровь стыла в жилах! Словно во сне, я видела, как подошел Гелиобас: он поцеловал сестру в лоб и губы, осторожно снял жемчуг с ее шеи, а вместе с ним и электрический камень. Затем вперед медленно выступил отец Поль и положил на сияющую белизной навсегда замершую грудь распятие – прямо туда, где покоилась когда-то сверкавшая, а теперь бесцветная и лишенная своего пламени драгоценность.

При виде священной реликвии в моем разуме словно лопнула струна, и я в ужасе закричала:"

"– О нет! Нет! Не надо! Это для мертвых, а Зара жива! Это все ошибка… Ошибка! Скоро она поправится, улыбнется и скажет, какие же вы глупые, раз решили, что она мертва! Умерла? Она не может умереть, это невозможно! Невозможно, и все! – И я захлебнулась от рыданий.

Доктор Морини со всей нежностью и деликатностью отвел меня в сторону и силами дружеского убеждения, в которых чувствовалась немалая доля твердой решимости, препроводил в зал, где заставил выпить бокал вина. Так как я никак не могла унять рыданий, он заговорил со мной суровее:

– Мадемуазель, вы не принесете ничего хорошего, беззаветно отдавшись на волю чувствам. Смерть – событие прекрасное и торжественное. Выказывать в ее присутствии такую неуместную страсть непочтительно. Вы любили подругу – так пусть ее безболезненная гибель служит вам утешением. Возьмите себя в руки, чтобы помочь в последних необходимых ей приготовлениях, и постарайтесь утешить несчастного брата, которому сейчас действительно нужна чья-то поддержка.

Его последние слова привели меня в чувство. Я сдержала слезы и утерла глаза.

– Обязательно, доктор Морини, – сказала я дрожащим голосом. – Мне стыдно за свою слабость. Я знаю, что должна сделать, и сделаю это. Можете мне довериться.

Он посмотрел с одобрением.

– Хорошо. Я здесь больше не нужен, пойду попрощаюсь. Помните: чрезмерная скорбь – проявление эгоизма, смирение – вот истинный героизм.

И он ушел. Я собралась с силами, чтобы взяться за предстоящие хлопоты. Уже через час прекрасная земная оболочка Зары покоилась на катафалке в маленькой часовне: вокруг горели свечи, а над ним в скорбном изобилии раскинулись цветы.

Мы оставили на ней белое атласное платье; букетик померанцевых цветов, что прикрепила она сама, все еще украшал холодную грудь, на которой лежало распятие, но в пряди длинных темных волос вместо жемчужин я вплела цветы ландышей.

Я села на колени у катафалка и погрузилась в мысли. Кое-кто из плачущих слуг сидели тут же небольшими группками. Длинные свечи у алтаря были зажжены, а подле них в траурном облачении беззвучно молился отец Поль. Снаружи все еще бушевали дождь и ветер, створки окон в часовне тряслись и хлопали под натиском неистовой стихии.