1
0Только ты мама, — Антон
опять повернулся к ней, — не стареешь, все такая, как была. А город, тьфу, —
Антон растер что-то невидимое на земле каблуком, — весь пивнухами, как лишаями,
зарос, сосет кровушку людскую. Пьют, только Савельич наш, может быть, и бросил.
Так ведь у него сердце… С таким как пить? Да, Игнатьев умер недавно. Вот такие,
мама, дела. А тебе я все, что надо, передам. Не сомневайся, я знаю, что надо!
Антон
задумался, вспомнив высокого, крепкого телом Игнатьева, всегдашнего весельчака
и острослова. Хитрые, глубоко посаженые глазки, завешенные рыжими бровями,
чувственный, охочий до всего вкусного и хмельного, большегубый рот, крупный
нос, проросший редкими рыжими щетинками… Скряжничал человек, копил, хитрил,
лукавил… но жил добротно: и квартира, и дача, и машина — всего полна коробочка.
Добротно и толково… А умер бездарно: в отхожее место зашел (мог ли знать, что в
последний раз?), сел на седалище… тут его, видно, и посетила костлявая старуха.
Косой разок, другой взмахнула и… душа вон. Выносили соседи… Жене-то как? Она
хрупкая, ломкая, словно истаявший кусочек сахара в стакане. Вот так — помни
последняя своя и вовек не согрешишь… Кто это говорил? Ну, да, Мармеладыч,
конечно… ""Коль хотите угостить, так мармеладику извольте граммов
сто"", — говаривал старик. Отсюда и прозвище такое сладкое и тягучее —
Мармеладыч. Как-то рассуждали о политике. Антон, — к месту ли, нет? — сказал,
что нет пророков в отчестве своем. Мармеладыч грустно улыбнулся, головой
покачал, нет, говорит, сейчас нету отечества в своих пророках. Мудро сказал и
точно. Антон это уже после разговора понял. А тогда просто хмыкнул, словно
услышал нечто расхожее и хорошо знакомое. Мармеладыч и дальше поучал:
""Душеньки-то их безсмертные, пророков наших, захрящевели, к сокровищам
суетным земным приросли, сердечки-то их по земному только обвыкли стучать, по
небесному не умеют, дорожку в вечность позабыли, отсюда и совесть их
оземленела, заскорузла, от дома отчего отбилась, она ведь к небу рученьки
тянет, а ее лицом в землю, в грязь, стало быть. И все оттого, что последняя
своя помнить не хотят, иначе бы и не согрешали…""
Ах, Мармеладыч
— святая простота! Как же он слушал, когда Антон читал ему выборки из затертой
книжки (не старой, но затертой, а значит часто бываемой добычей ищущих глаз).
— Это фра
Иероним Савонарола, — пояснил Антон.
Мармеладыч
повертел в руках, с сомнением покачивая головой: мол, не знаю, не читал.
— Игумен
монастыря святого Марка, был повешен, после смерти сожжен, а прах его ввергли в
мутные воды Арно.
— Монах значит,
— оживился Мармеладыч, но, узнав, что монах этот католический, из папской
Флоренции, сник и с сожалением взглянул на Антона.
