1
0Но больше всего… — Глаза Абдулы блеснули тайным беспокойством, которое старик так неумело пытался от меня скрыть: — Но больше всего Ахмад любил похищать советских солдат, Саша. Любил, потому что СССР хорошо платит за своих. Особенно за офицеров.
Когда Абдула закончил, в женской комнате снова повисла тишина. Все, кто был тут, молчали. Даже Мариам в соседней комнате, гудевшая вначале посудой, притихла. Она или вышла, или слушала наши с Абдулой разговоры.
Тогда я подался к старику. Тихим, едва уловимым шепотом, таким, который бы не смог прорезать тишину женской, заговорил:
— Мы уйдем завтра, Абдула. Уйдем днем. И сделаем это так, чтобы все в кишлаке видели, что мы покинули твой дом. По собственной воле.
Старик свел брови домиком. Потом обернулся на спящего на первый взгляд Тарика Хана. Затем снова посмотрел на меня.
Во взгляде его стоял немой вопрос:
«А как же он? Как же твой товарищ? Ведь он еще совсем не может ходить сам!»
— А это, — ответил я на этот безсловный вопрос, — это уже моя забота, Абдула.
Всю ночь я не смыкал глаз. Я слушал, наблюдал. Оставался бдительным.
Уж чему и учат в равной степени и Война, и Граница, так это бороться со сном. Оставаться начеку, не смыкая глаз.
Пусть я понимал, что завтра для запланированного мне понадобятся силы, но нельзя было допустить, чтобы Хан решился на какую-нибудь глупость этой ночью.
Наручники при желании его не удержат, я понимал это. Понимал, потому что видел, как его люди с относительной легкостью избавлялись от браслетов в горах. Стоило ожидать, что и Тарик Хан может поступить подобным образом.
И все же он не поступил. Я слышал, как он ворочался. Слышал, как шелестел одеялом. А еще ждал приглушенного, едва слышимого звука шагов. Его не было.
Несколько раз за ночь я поднимался, чтобы посмотреть, на месте ли Тарик. Не сбежал ли он, оставив вместо себя скат верблюжьего одеяла, прикрытый лоскутным пледом. Но нет, предводитель призраков ждал. Возможно, он был просто слаб. А может быть, надеялся, что его люди придут быстрее моих. И Призрак вряд ли представлял, насколько он прав.
Абдула с сыном ушли еще до рассвета. А Мариам поднялась еще раньше, чтобы собрать своим родным еды в дорогу. Когда Карим с Абдулой ушли, она осталась хлопотать по кухне.
С рассветом поднялся и я. Девушка предложила мне нехитрый завтрак — лепешку с козьим молоком. И когда Мариам хотела уже отправиться на улицу, я ее остановил.
— Мариам, — позвал я.
Мариам, готовившаяся встать с паласа у моего ложа, замешкалась, удивленная и смущенная моим окликом. Опустилась обратно.
— Да?
— А где мои вещи? Они должны были уже давно высохнуть.
— Да, конечно! — Мариам улыбнулась, но тут же в смущении подавила улыбку. — Я сейчас принесу.
Она принялась вставать, и я поднялся за ней.
— Давай я схожу с тобой.
